Аннотация

Взращенный миром, погрязшим в политических играх и борьбе за власть, Пертурабо всегда был уникумом для народа Олимпии — воистину, его философские и научные изыскания не знали себе равных. Но за встречей с Императором последовали десятилетия неблагодарных кампаний Великого крестового похода, а внутри примарха росло недовольство тем местом, что отвели в Империуме его легиону. И когда до него доходят вести о беспорядках на планете, ставшей ему родной, Железный Владыка приказывает своим воинам оставить борьбу против чужаков-хрудов и любой ценой раздавить назревающее восстание...

Warhammer 40000: Ересь Хоруса

Primarchs

Гай Хейли

Пертурабо: Молот Олимпии

Глава первая:

Тиран Лохоса

799. М30

Лохос, Олимпия

Последние дождевые облака разошлись. Измученная жаждой земля потемнела, быстро впитывая свежую влагу. Наутро почва вновь приобретет рыжевато-песочный оттенок, но до этого над горами будет висеть резкий запах ливня, смешанный с ароматом грунта.

В холодные ночные часы по высыхающей истоптанной тропе в Лохос вели ребенка. Его сопровождало четверо мужчин в бело-золотой броне: двое спереди, двое сзади.

Не будь паренек удивительно самоуверен, он мог бы счесть себя их пленником. Воины и должны были стеречь его, но сами сомневались в этом с тех пор, как нашли мальчика. Когда Пертурабо говорил, стражники напряженно слушали, внимая его словам. Все пятеро понимали, что их роли «охранников» и «охраняемого» — лишь видимость, не более.

Мальчика, по его собственному настоянию, звали Пертурабо. Конвоиров же возглавлял человек по имени Мильтиад. Разноцветный гребень на его шлеме указывал на звание суб-опциона 97-й гранд-роты Лохоса и высокое положение среди товарищей. Остальные мужчины не представились, и о них мальчик ничего не знал.

«Мальчик», «мужчина» — эти понятия вдруг утратили прежнюю объективность. Пертурабо выглядел ребенком, и неудивительно, что окружающие воспринимали его именно таким. Но они заблуждались. Было в нем что-то чуждое, неестественное. Парнишка говорил и двигался под стать высокому сановнику. Солдаты продолжали делать вид, что они тут старшие, а потому главные, только никому уже не верилось ни в то, ни в другое. Поведение Пертурабо не оставляло сомнений, что он во всем лучше сопровождавших его людей, и те безропотно с этим смирились.

Низкие облака туманом сползли по утесам в ущелья, открыв взгляду бриллианты звезд. В центре неба пылал неотвратимой угрозой вихрь — хотя стражники утверждали, что не видят его, Пертурабо вечно ощущал на себе злобный взор свыше. Не желая чувствовать страх, он отвел глаза и сосредоточился на мире под своими босыми ногами.

Неровную тропу усеивали камни, отполированные до гладкости ступнями многих поколений пастухов. По краям росли колючие кусты, цеплявшиеся за ноги мальчика. Он с любопытством рассматривал тернии, хотя уже до мелочей знал их внутреннее строение. Пока паренек глубоко вдыхал запах дождя, в его голове уже складывались теории о том, что вызывает ливни и почему они влияют на мир именно так, а не иначе. Все казалось ему новым и одновременно знакомым. Пертурабо ничего не вспоминал — понимание возникало само собой. Оно просто было его частью. На плечах ребенка лежало бремя мудрости старика.

На горизонте, рассеченном клинками гор, вырастал Лохос — грузный, колоссальный, но все еще далекий. Целая долина отделяла группу от его бронзовых ворот, тусклых во мраке. Золотые купола города, окруженного исполинскими стенами и бастионами, напоминали шлемы бойцов, пригнувшихся в укрытии. Из многочисленных амбразур выступали стволы орудий. Могучая цитадель пыталась выглядеть прекрасной, но безуспешно — ее воинственная природа была слишком очевидна.

Мальчик и его провожатые молча поднимались на крутой хребет. В неестественной тишине уходящей ночи шорох шагов и лязг снаряжения звучали чрезмерно громко.

Вниз уходили сухие кочковатые склоны, покрытые горными растениями. Между участками низкой травы и дрока торчали острые клыки скал. Неплодородную землю кто-то все равно умело разделил рядами валунов на обрабатываемые поля. Желание людей ревниво ограждать свои владения от соседских ярко проявлялось даже здесь, где «угодья» почти не заслуживали такого названия.

Стены тянулись вплоть до самого обрыва, где долина сменялась ущельем. В серых предрассветных сумерках все сливалось воедино, но мальчик обладал превосходным зрением. Хотя ночь еще не отступила, на дальней стороне ложбины он рассмотрел террасные поля, хвойные леса и высокие, покрытые шипами растения вроде кактусов.

Где-то заблеяли животные. Тропа повернула и двинулась вдоль одной из сложенных насухо каменных стен. Следуя по ней, группа добралась до края утесов, где долина расширялась и углублялась. Внизу, в деревенских домах, мерцали лампы: их свет отражался в бегущих ручейках и на спокойной глади уступчатых водохранилищ. Воздух был наполнен густым влажным ароматом оживающей флоры.

Дорога завернула за край скалы, и Пертурабо, спустившись по вырубленным в ней ступеням, за несколько шагов перенесся из сухого высокогорного климата в зону дождевого леса. Стражники выстроились колонной: Мильтиад шел впереди мальчика, остальные позади.

Несмотря на то что Пертурабо ничего не помнил, он, будто опирающийся на жизненный опыт старик, смог ясно представить, как возникла долина, как появился Лохос, почему этот город находится именно здесь, в беспощадном краю, почему он защищает этот клочок плодородной земли и от кого.

Мильтиад задержался на узкой площадке каменной лестницы. Протянув пареньку руку, он нарушил молчание:

— Путь тут ненадежный.

— Мне не нужна помощь, — заявил Пертурабо, взглянув на руку с тем же спокойным интересом, с каким осматривал все вокруг.

— Как хочешь, — буркнул суб-опцион и отвернулся, явно встревоженный поведением необычного ребенка.

Ступени оказались истертыми и скользкими от лишайника, выросшего там, где сквозь скалы просачивалась вода. Мальчик с легкостью преодолел и этот участок, и короткий спуск к широкой мощеной дороге. Она упиралась в низкую, скрепленную раствором стену-перемычку между отвесными склонами ущелья. Воины окружили Пертурабо, перестроившись в каре.

— Эта дорога ведет к Лохосу? — спросил мальчик.

С другой стороны путь терялся из виду, огибая утес с неровными выступами на макушке. Дождевая вода еще не впиталась в темную землю, и ливень не успел превратить дорогу в грязь. Теплея, воздух становился удушливым от влажности, однако ребенок не обращал на это внимания. Температура для него была переменной, которую стоит определить, оценить и запомнить для последующего анализа, но не более того.

— Нет, к Ирексу, — ответил Мильтиад. — Там, внизу, она пересекается с трактом к Лохосу. Надо еще спуститься.

Группа быстрым шагом двинулась по дороге. Серое небо приобрело бледно-золотой оттенок, и звезды скрылись.

Даже вихрь побледнел, к радости ребенка превратившись в лиловатый синяк. После восхода солнца небесный глаз уже не мог смотреть на Пертурабо с прежней силой, и он отчасти расслабился — хотя раньше даже не подозревал, что напряжен.

Ночь все еще цеплялась за долину, и чем ниже спускался отряд, тем мрачнее становилось вокруг. В воздухе сгущались тени, как будто непокорная тьма собирала силы для последнего боя с крепнущим днем.

В мир постепенно возвращались цвета. Из деревень и усадеб, что льнули к склонам долины, далеко разносились шумы, издаваемые просыпающимися семействами. Дома стояли в опасных местах — на утесах и скальных уступах. Присмотревшись, он заметил также, что холмы покрыты замысловатыми узорами террасных полей и грязеуловителей, мальчик понял, насколько важен для местных жителей каждый сантиметр плодородной почвы.

Дорога влилась в тракт. По гладким, плотно подогнанным плитам иногда проезжали телеги, запряженные тягловыми животными. Было еще безлюдно, и группа быстро продвигалась в глубь долины. На подступах к реке путь обогнул защитную насыпь из камней, выложенных между принесенными разливом валунами. Чуть позже отряд пересек водную преграду по широкому мосту. На другом берегу дорога резко пошла вверх и обвилась вокруг крутого утеса, почти нетронутого рукой человека — за исключением тщательно высеченных ступеней.

На вершине вздымались стены Лохоса, возведенные из глыб песчаника. Пригнаны они были настолько точно, что казалась единым, бесшовным целым с пиком, на котором их возвели. И все же, хотя стены росли из горы и состояли из того же материала, они отличались от нее так же, как мальчик отличался от мужчины. Укрепления превосходили скалы в изяществе и величии. Они окружали пик и поглощали его, доказывая, что человек превосходит мастерством природу. В этом смысле ребенок и крепость были похожи.

Оглянувшись на паренька, Мильтиад с нескрываемой гордостью произнес:

— Стены Лохоса, непробиваемые и несокрушимые.

— Ничто не вечно, — заметил Пертурабо.

Опцион нахмурился.

Дорога поднималась идеальными зигзагами. Посередине тянулось углубление, предназначенное для стока воды, также возчики упирали в него стопорные шесты. Когда путь стал еще круче, плиты сменились ярусами брусчатки, дающими опору. На подходах к вершине каждый поворот охраняли небольшие бастионы.

Группа вышла на полукруглую площадь, высеченную в толще скалы. Мальчик увидел массивные, обитые бронзой с прочными металлическими шипами деревянные ворота. Надзирали за ними из двух колоссальных башен.

Мильтиад остановился перед створками и постучал в маленькую дверцу, находившуюся в задней части левой башни, — там, куда сложно было подвести таран. Когда ее открыли, Пертурабо разглядел узкую лестницу, перекрытую железной решеткой на петлях. Ребенок догадался, что здесь уязвимое место оплота.

— Уже назад, суб-опцион? — поинтересовался стражник.

Он носил не такое облачение, как Мильтиад, и говорил надменным тоном. Выражение лица охранника изменилось, когда солдат, отступив, указал рукой на паренька.

— Сообщите во дворец, — потребовал он. — С нами мальчик.

Так, пройдя через потайной ход, Пертурабо впервые оказался в Лохосе.

Пока они шагали по крутым извилистым улицам, город еще только пробуждался. Туда-сюда сновали ночные трудяги да те, кого работа вынуждала подниматься рано.

Пертурабо никогда не видел столько людей. Во всяком случае, сколько себя помнил — с того самого момента, когда очнулся на утесе и начал взбираться по нему. Потом он встретил Мильтиада — вот и все, что приходило на ум. Небогатый, однако, жизненный опыт. Но сколько же нового мог преподнести ему город?

В ожиданиях Пертурабо не ошибся. Сам воздух здесь был напоен чувствами и мечтами тысяч сновидцев, возвращавшихся из грез в реальный мир, и это привело его в восторг.

Лохос ярусами поднимался по склону до самого дворца на разровненной вершине, а мощные стены были настолько высокими, что закрывали от солнца целых три нижних уровня.

Мальчик в сопровождении солдат шел по главной дороге, минуя узкие улочки между жилыми домами с маленькими окнами и рыночные площади, где, раскладывая товары, непринужденно болтали купцы. Периодически, всегда на одинаковом удалении друг от друга, им попадались гигантские цистерны, у которых толпились слуги, носившие на головах сосуды с водой, а ближе к верхним районам города начали появляться огромные храмы и другие постройки с крышами из сверкающей бронзы.

Но все собой затмевал дворец. Под его стенами раскинулась просторная площадь, башни венчали три купола, а ворота были украшены прекрасными барельефами из серебра и золота. Стоило Пертурабо взглянуть на окна, как в его голове тут же возникли точные значения их пропорций, нагрузки на конструкцию, а также все математические уравнения, необходимые для расчета этих и других параметров. Он узнавал материалы, их свойства и легко раскусывал замыслы архитекторов.

Озираясь по сторонам, мальчик чувствовал одновременно удивление и обиду. Восторг от созерцания чего-то занимательного быстро угасал, когда в мозгу всплывали сопутствующие знания, лишая радости открытия. Но даже так дворец, главенствовавший над городом, восхитил ребенка. Здесь, над крышами и стенами, открывался прекрасный вид на мир. Вдалеке, за плодородными землями, Пертурабо увидел поросшее кустарниками плато, на которое он выбрался с утеса. Еще дальше расстилалась голубоватая пелена дыма и тумана, а за ней виднелись и другие пики. Горы вздымались повсюду, куда ни посмотри, залитые оранжевым светом молодого дня. Их склоны были ссечены древними разработками, отчего превратились в уступы, а на вершинах красовались могучие форты.

Мильтиад вернул обратно устремившееся было к далеким краям внимание паренька.

Величественные ворота со скрипом отворились, и дворец предстал перед ним.

Тиран уже проснулся. Он ждал гостя.

Между высокими колоннами мраморного зала выстроились шеренги солдат в бело-золотых доспехах. Под открытыми шлемами застыли суровые лица. Слабое свечение электрических канделябров терялось в лучах яркого солнца.

По обе стороны от громадного трона возвышались две титанические статуи. Застывшие в пафосных позах с вытянутыми правыми руками, они казались живыми героями, хотя и тотемы, что они сжимали в левых, и их одеяния, и сами рельефные тела — все было исполнено из железа.

А на самом троне восседал тиран — некрупный мужчина средних лет, голову которого венчала металлическая корона, стилизованная под сосновые ветви. На сгибах его рук покоилась пара золотых скипетров — свою власть правитель демонстрировал с напускной небрежностью.

На первый взгляд он не производил впечатления. Тонкие конечности. Округлый живот, ясно различимый под царственным пурпурным хитоном. Редкие черные волосы, зачесанные так, чтобы прикрывать череп, а на деле лишь подчеркивавшие жидкость шевелюры. Длинный торчащий нос, близко посаженные глаза. В окружении стройных, опрятных, симпатичных помощников и толп патрициев, поголовно выше ростом и богаче одетых, он еще больше походил на человека, с которым жизнь сыграла злую шутку.

Но в действительности все эти придворные были лишь напыщенными павлинами, льнувшими к ястребу, угнездившемуся на монументальном троне. Каким-то невероятным образом сооружение из многих тонн камня не довлело над маленьким человеком, а, напротив, возвеличивало его. Так же и статуи — вроде бы внушительные и статные, в своем гигантизме они выглядели нелепо и смешно. Бессильные, слепые, мертвые великаны.

А тиран Лохоса — Даммекос был полон жизни.

В скромной плотской оболочке была заключена великая воля, а за простоватым лицом чувствовался острый разум. Он пытался казаться спокойным, но Пертурабо отчетливо видел, что король едва ли не дрожит от предвкушения встречи, и в груди всколыхнулись подозрения — что этому человеку нужно от него?

Отряд остановился у помоста. Мильтиад схватил мальчика за плечо и с силой толкнул вниз, принуждая стать на колени. Будучи на голову ниже суб-опциона, ребенок даже не пошевелился, причем безо всякого видимого усилия, словно высеченный из камня.

Даммекос нервно махнул солдату, слишком возбужденный присутствием гостя, чтобы заботиться о тонкостях дворцового этикета. Мильтиад отступил и вместе с тремя своими людьми сам преклонил колено.

Вперед выступил герольд.

— Слава великому Даммекосу, — провозгласил он ясным, красивым голосом, — восьмому по имени, тирану Лохоса, третьему из двенадцати Тирантикос, властителю Ирекса, Керройтана, Домминики и септологий Альки. Слава великому Даммекосу!

Солдаты в зале притопнули. Герольд благоразумно ретировался.

Правитель покрепче сжал свои скипетры.

— Итак, Мильтиад, что тут у нас? — Он говорил быстро, не тая любопытства. У него был относительно приятный голос, а в словах ощущалось тепло, но под маской обаяния ему не удавалось спрятать ни свой интеллект, ни жадность. — Ручаюсь, это и есть тот мифический мальчик из Халдицеи. Гляди ж ты, никакой и не миф!

— Это он, мой король, — произнес суб-опцион.

— Признаюсь, не ожидал, что ты вернешься так быстро, — сказал тиран. — Ты превзошел себя. А ведь отбыл всего-то прошлой ночью! Не ты ли неделю назад причитал, сколько времени уйдет на то, чтобы прочесать Халдицею и найти его? Похоже, ты ошибался.

Придворные засмеялись и стали шептаться, прикрывая рты ладонями.

Мильтиад поднял глаза.

— Мы нашли его здесь, мой король, на Фригейском утесе, буквально сразу за дорогой на Ирекс. Пастухи заметили его вчера — он карабкался, и мы встретили его наверху.

— И где те пастухи?

— Со своими стадами, мой король.

— Мильтиад! Какой пример ты подаешь нашему гостю? Где твоя щедрость? — добродушным тоном Даммекос пожурил солдата. — Проследи, чтобы их наградили. Пять лоханов каждому!

— Будет исполнено, мой король, — отчеканил субопцион.

Даммекос обратился к мальчику. До сего момента он лишь алчно оценивал его, не вступая в разговор, словно Пертурабо был нс живым мыслящим существом, а произведением искусства, которое тиран собирался купить. Но теперь правитель широко улыбался и смотрел прямо в его льдисто-голубые глаза.

— Ты, должно быть, тот ребенок с Халдицейского нагорья, — задумчиво произнес он. — Не представляю, как может быть иначе. Я никогда не видел столь прекрасно сложенного и зрелого юношу. Истории явно скромничают.

— Я не знаю, обо мне ли речь, — тихо сказал Пертурабо.

Настал его черед пристально изучать Даммекоса. Король лишь снисходительно улыбнулся мальчишеской дерзости.

— Ты не знаешь?

— Я ничего не помню до вчерашнего дня. Я вижу себя уже на середине склона и дальше карабкаюсь до конца. До того — ничего.

— И как же ты там оказался?

— Не знаю. В голове пустота.

— «Мой король»! — зашипел Мильтиад. — Обращайся к нему «мой король»!

Пертурабо взглянул на офицера.

— Он мне не король. А даже если и так, мне он незнаком.

Даммекос засмеялся, разряжая обстановку.

— Тише, тише, суб-опцион. Нельзя упрекать нашего гостя в пренебрежении этикетом. Он же признался, что ничего не помнит.

— Тогда пусть учится, мой король, — заявил Мильтиад. — Он в вашем доме.

— Научится, можешь не сомневаться. Но сейчас он прав. Если он не знает, кто я, то как может признать во мне господина? Не будем слишком строги и простим ему эту фамильярность. А пока… Мальчик мой, послушай: вот уже несколько месяцев ходят слухи о юноше, похожем на тебя, что пришел с плато Халдицеи. Тебе что-нибудь об этом известно?

— Говорю же, ничего.

— Это ты, я уверен, — продолжал настаивать король. — Странник, спустившийся с гор. Юноша, убивающий ялпидов и поборовший гидраку с одной лишь деревянной дубиной. Дитя, что управляется с кузнечным молотом, как художник с кистью.

Пертурабо опустил глаза и посмотрел на свои ладони. Раны от скалолазания уже зарубцевались. Нормально ли это? Руки выглядели толстыми и грубыми — такие бы, скорее, подошли землекопу. Как ими можно творить искусство?

— Я не знаю, о ком вы говорите, — повторил он.

— Так, может, узнаем? — радушно предложил тиран. Сидя на троне, он наклонился вперед и прижал скипетры к груди. — Давай вместе выясним, ты ли тот юноша?

— Хотите испытать меня?

— Только если ты согласишься.

— А если у меня ничего не получится?

— Тебе не причинят вреда, — заверил Даммекос. — Уверен, столь славному молодому человеку здесь обязательно найдется место. О тебе позаботятся.

— А если я справлюсь? — подозрительно спросил Пертурабо.

Улыбка короля стала еще шире.

— Тогда и посмотрим. Так или иначе, я обещаю — с тобой не случится ничего плохого. Каким королем я буду, если убью живую легенду, которой так радуются мои люди? Тирания — тоже искусство. И ты увидишь, что я в этом деле — человек небесталанный.

— Раз так, я согласен, — сказал Пертурабо.

Терять ему было нечего, и в то же время было любопытно выяснить, действительно ли он и есть тот мальчик и как это будут проверять?

Король поднял руку и кивнул. Прозвучал гонг. Боковая дверь зала распахнулась, и внутрь вошел обрюзгший лысый евнух. За ним еще шестеро втащили переносную чугунную кузницу. Цилиндр разожженного горна источал сильный жар, а сквозь решетку дверцы лился оранжевый свет. Помощники установили мехи, принесли кадку с водой для охлаждения. Наконец, на деревянную колоду водрузили наковальню. Ствол еще сохранил желтизну, его явно спилили недавно, и на тускло-сером металле тоже не было ни единого пятнышка. Оба были новыми, неопробованными. Такая схожесть понравилась Пертурабо.

Евнухи открыли боковину кузницы и сняли пластину с конической крышки, под которой буйно алели угли. Одно дуновение мехов — и они засветились еще ярче. Из короткой трубы к потолку потянулся дымок. Сбоку от Пертурабо слуги поставили бочку с железными прутьями и деревянную тележку, наполненную инструментами.

Все в зале выжидающе смотрели на мальчика, а он смотрел на короля.

— Приступай, — сказал тиран.

Пертурабо решил изготовить меч и позволил инстинктам направлять его. Он набрал в руку прутьев и проверил каждый ударом по наковальне, оценивая вес и внимательно прислушиваясь к звуку. Он понятия не имел, на каком остановиться, а потому выбрал те, которые ощущались правильно. Их юноша сунул в огонь. Пламя едва не лизало его голые руки — у придворных короля аж дыхание перехватило, но Пертурабо не побоялся и не дрогнул перед голодными алыми языками. Мальчик спокойно держал прутья, пока те впитывали жар печи.

— Воздух, — потребовал он, выпуская металл.

Евнухи почувствовали в ребенке силу и незамедлительно повиновались, качая длинные изогнутые мехи, пока огонь не взревел, и железо не раскалилось добела.

Чтобы извлечь заготовку, Пертурабо натянул толстую кожаную перчатку. Хоть и рассчитанная на взрослого человека, ему она оказалась мала. Он отказался от клещей и, рукой вынув прут, принялся бить по нему кузнечным молотом. Мальчик работал неспешно, методично. Железо отказывалось поддаваться. Лишь с применением жара его упрямую сущность можно было облечь в форму оружия. Было ли в том ему предупреждение, Пертурабо его не увидел, увлеченный работой столь полно, как могут быть увлечены лишь гении и дураки. В глазах судей он выставлял неумехами всех знакомых им кузнецов, а его рука двигалась стремительно и уверенно, словно паровой молот в литейном цеху. От рождающегося клинка летели фонтаны искр, рассыпаясь по мраморным плитам.

Час шел за часом, а он усердно трудился. Окружающий мир для него перестал существовать. Своей упорной волей он подчинял силу железа, преображал его — надежный и честный материал, без обмана и фальши.

«Металл воинов, лишенный порочных слабостей золота», — думал Пертурабо.

Откуда он знал это? А не все ли равно? На золото ему было плевать, а вот железо нравилось. Оно пело при каждом ударе, и сердце паренька внимало этой мелодии.

Семь раз клинок отправлялся в огонь, а вынимая оружие из пекла, мальчик бил его и затем охлаждал. От кадки с водой поднимались густые клубы пара, наполняя зал и разогревая воздух. Даммекос завороженно наблюдал за происходящим. Его придворные маялись в ожидании, капризно требуя еды и выпивки, но не решаясь уйти раньше господина. Ни мальчик, ни тиран их не замечали.

Клинок в последний раз опустился в воду. Пертурабо стер пот со лба и поднял оружие за хвостовик. Даммекос жестом указал Мильтиаду принять его.

Ровное лезвие выглядело просто и невзрачно, ему еще требовалась обработка, но уже было ясно, что паренек достиг своей цели.

— Идеально! — изумленно воскликнул суб-опцион. Солдат взвесил меч на руке, проверяя баланс, осмотрел по всей длине и протянул тирану. — Он идеален. А ведь парнишка сделал его одним только молотом.

По залу прокатился шепоток.

— Он не готов. Его нужно заточить. Без этого оружие не будет законченным, — сказал Пертурабо, огласив еще одну истину, о которой подспудно догадывался.

Для него она была столь же естественна, как и чувство железа.

— Верно, — задумчиво согласился Даммекос. — Ты можешь заняться этим позже, в моих мастерских.

— Спасибо. Мне… — Мальчик на мгновение задумался, не зная, как выразить эмоции при мысли о том, что его клинок останется тупым. — Мне было бы неприятно бросать работу незавершенной.

— Похвально, молодой человек. — Во взгляде Даммекоса появилась расчетливость. Он уже разглядел возможную ценность Пертурабо, но в упор не замечал его достоинства. Ребенок, новичок в незнакомом мире, был в этом абсолютно уверен. — Быть может, ты захочешь работать здесь и учиться у наших мастеров по металлу? Это хорошая жизнь.

— Быть может, — ответил он. — Но мне кажется, что я способен на большее.

— Например? — спросил Даммекос.

Пертурабо огляделся по сторонам и указал на пистолет, висевший на поясе суб-опциона, — сложное устройство с бугристыми выступами и ребристыми кромками вокруг стеклянного цилиндра, внутри которого потрескивала плененная молния.

— Это. Я хочу знать, как это устроено. И это… — Он махнул на высокий потолок. — Меня тянет строить. Камень говорит со мной, как и железо.

Тиран восторженно хлопнул руками.

— И ты еще сомневаешься, Мильтиад? Этот мальчик… воистину, он и есть странник. Да! Да, да, да. Нас свела длань Аноинкай, я уверен! Он — дар, ниспосланный богами!

— Кто такой Аноинкай? — поинтересовался ребенок.

— Богиня судьбы, — объяснил суб-опцион. — Как он может быть посланником богов, если даже не знает о них?

Ладонь воина опасливо легла на рукоять меча.

— Что такое «боги»? — продолжал расспрашивать Пертурабо.

Слово было чуждо его ушам.

— Высшие сущности, что взирают на мир с вершины горы Телеф и судят всех людей. Так мы их представляем, — сказал Даммекос и жестом указал на скульптуры по бокам от себя. — Близнецы Гозек и Калафайс, тираны среди богов.

Мальчик смерил статуи полным сомнений взглядом.

— Кто-нибудь видел этих существ?

Вперед выступил наголо бритый мужчина, обильно потеющий в богато украшенной мантии.

«Жрец», — с презрением догадался Пертурабо. Он интуитивно чуял их натуру и так же интуитивно не доверял им.

— Боги отдалились от нас, и в том был их замысел, — начал проповедовать священник. — Царства божие и мирское отнесены друг от друга. Как две пересекающиеся сферы, они существуют отдельно, но неразрывно.

Пертурабо усмехнулся.

— Невидимый мир? Подобные идеи нелогичны. Все сущее можно свести к рациональным законам реальности.

Он замолчал. Чем ему было подтвердить собственные слова? Но сам он ощущал глубокую, абсолютную, непоколебимую убежденность.

— Богохульство! — воскликнул жрец.

— Вздорные фантазии. Невежество под маской скромности, — возразил Пертурабо. — Не нравятся мне эти ваши боги. Они — враги здравому смыслу.

— Но если тебя послали не боги, тогда откуда ты? — спросил Даммекос.

— Не знаю. — Мальчик снова умолк. Свирепая жажда сдавила горло. — Но хочу знать.

— Оставайся здесь, со мной, — предложил тиран. — Мы обучим тебя всему, что знаем. Я помогу найти твою родину, но взамен ты будешь служить нашему городу.

— На войне?

— Быть может.

— А в мире?

— Ты выковал меч, хотя мог сделать и плуг.

— А в мире? — повторил Пертурабо.

Внутри занималось неприятное жгучее чувство.

Даммекос улыбнулся. Получилось неубедительно.

— Будет и мир. На Лохос никто не нападает. При виде стен нашего города враги теряют всякую надежду и бегут без оглядки. За последние шесть сотен лет никому не удавалось взять Лохос в осаду! Мы не желаем войны, сынок, но порой она необходима. А для мира время всегда найдется.

Ледяной взгляд парнишки остудил веселость Даммекоса. Кривая улыбка так и застыла на губах тирана.

«Лжец», — говорило лицо ребенка.

— Много ли проку будет от стен, если иной враг решит не сдаваться?

— Я таких пока не встречал, — заявил правитель, но в глубине души понимал, что именно такой человек стоит перед ним, обливаясь ручьями пота от жара кузницы. — Если ты будешь служить мне, я должен узнать тебя. Какое у тебя имя?

— Пертурабо.

— В Лохосе так людей не называют. Что оно означает? — спросил король.

— Не знаю. Но это мое имя и всегда им было. А значение… Его я еще узнаю.

Мальчик обвел взглядом зал, рассматривая его конструкцию, механизмы, окружающих людей, их наряды и украшения. Оружие, одежда, повадки — во всем, что он видел, ему не терпелось разобраться.

— Я узнаю всё.

Глава вторая:

Дантиох

999. М30

Голгис, пролив Вульпы, Глубины Сак’трады

Барабас Дантиох устал от темноты. Его лицо истосковалось по яркому дневному свету, и он старался ходить без шлема столько, сколько позволяла температура. Но на Голгисе подлинного света никогда не было. В усыпанном звездами небе слабо сияло крошечное, как огонек свечи, тусклое солнце. Под его бледными лучами серый каменистый пейзаж превращался в смутное полотно, где тени трудно было отличить от рельефа, будто сама планета маскировалась, желая спрятаться. Как правило, у белых карликов ютились столь же невзрачные бедные миры, но Голгис казался особенно недружелюбным, словно обозлившимся на присутствие Железных Воинов.

Впрочем, какая-никакая жизнь здесь все же существовала. К затененным скалам цеплялись примитивные лишайники, а в пещерах обитали грибоподобные животные-растения. Даже в разреженной атмосфере войскам гарнизона хватало воздуха для дыхания. Местный камень был никудышным, но после дробления и спекания из него удавалось получить более или менее пригодные для строительства крепости блоки. Железные Воины привыкли работать с тем, что имели.

Эти и многие другие мысли роились в упорядоченном уме Дантиоха, когда он вышел к парапету. В сотне метров бойцы его гранд-батальона занимались укреплением ослабшей западной стены. А рядом продолжал настойчиво вещать сержант Золан.

— Голгис потерян, кузнец войны, — говорил он. — Мы должны эвакуироваться. Крак Фиорина еженощно держит осаду. Наша рота на Стратополах несет катастрофические потери. Эти миры не спасти, и если мы останемся, треклятые… твари нас всех сведут в могилу. Смотрите, с запада облицовка уже прогнила насквозь.

Он указал вниз, где у подножия стены трудились Железные Воины с тяжелым оборудованием. Между покрытыми пластеком лесами виднелись трещины в камне.

Глубоко под стеной пролегал водоток, который чужаки почему-то использовали в качестве проводника или путевого тракта. Проходя по нему, хруды попросту исчезали. Как они это делали и куда переносились, оставалось загадкой.

— Они идут сквозь недра земли в таких количествах, — сказал Барабас, нервно почесывая короткую бороду, — что стены рассыпаются в то же крошево, из какого мы их строили.

— Здесь все разваливается, — добавил Золан. — Мои десантники наперебой докладывают о проблемах со снаряжением, и не только они.

Кузнец войны Дантиох смотрел, как трехэтажная машина выгребает землю ковшами, а другая ждет, чтобы начать закачивать рокрит в водоток. Работа продвигалась медленно — весь вспомогательный и обслуживающий персонал вымер, а большинство сервиторов состарились до состояния полной негодности.

— Защищать пролив Вульпы нам поручил примарх, — напомнил он. — Мы — железо. Мы не прогнемся.

— И железо чахнет со временем, а время против нас. По-вашему, у меня совсем нет чести и мужества? Думаете, мне легко говорить о бегстве? — рьяно упорствовал Золан. — Обстоятельства сильнее прежних приказов. Нас слишком мало, чтобы удержать это место. Борьба бессмысленна. Пока идет миграция, здесь не будет никаких поселений, а нам не удастся использовать пролив в линиях снабжения. Кузнец войны, хруды не обжили здешние планеты, и не похоже, чтобы собирались. Дадим им уйти и вернемся после. Пятьдесят первой экспедиции больше нет. Нужно отступить, перегруппироваться и молить Пертурабо о пощаде, пока еще есть кому это делать. Уверен, вы сможете все объяснить примарху.

Дантиох обратил к подчиненному недовольное лицо.

— Будем держаться, — медленно повторил он, будто говорил с умственно ущербным прислужником.

Лицо Золана перекосило от гнева, но он склонил голову, приложив ладонь к сердцу.

— Как прикажете, кузнец войны. Железо внутри.

— Железо снаружи, — ответил Дантиох.

На этом Золан оставил командира, и Барабас мысленно поблагодарил его за это. Ему нечего было ответить сержанту, поскольку тот был прав. Голгис уже не спасти. Пятьдесят первой экспедиционной флотилии пришел конец.

«Мне бы впору винить за это Пертурабо», — промелькнуло у него в голове.

С самого начала войска Дантиоха оказались слишком рассредоточены — двух гранд-батальонов было явно недостаточно для защиты стольких миров. Но ответственность за свои ошибки он никогда не перекладывал на других. Задача, которую перед ним поставили, была трудна, но все же выполнима. В проливе мало кто мог оказать сопротивление. Подземные обиталища хрудов не отличались размахом, и уничтожить их не составило труда — насколько, конечно, такое вообще уместно сказать про войну со столь ужасными ксеносами.

После покорения планеты экспедиции Дантиоха было поручено возвести укрепления, что послужат ядром для будущих колоний и перевалочными базами для вспомогательных флотилий. Стандартная процедура для войн, которые вел IV легион, и Дантиох проводил ее уже сотню раз.

Но все же его не отпускало беспокойство. Многое изменилось, и не в последнюю очередь — их владыка. За маской холодной невозмутимости Пертурабо Барабас улавливал нотки отчаяния. И в этом примарх был не одинок — Железные Воины в целом становились все более жесткими, бесчувственными и все меньше заботились о собственных жизнях и жизнях тех, кого клялись защищать.

Сержант Золан был надежным и преданным легионером — возможно, одним из немногих, кто, как Дантиох, видел этот пугающий излом. Железа ему досталось с избытком, и хоть своей прямотой он лишал себя капитанского звания, Барабас всегда был рад слышать его одинокий решительный голос. Открыто поддержать Золана он не мог, но душой разделял почти все, что говорил сержант.

Дух его легиона угасал, истощенный веком жестоких осад и неблагодарной гарнизонной службы вдалеке от славных фронтовых сражений Великого крестового похода.

И вот теперь — ссылка в никуда.

Кузнец войны допускал, что через сотню лет — или пять сотен, как знать? — Глубины Сак’трады приобретут значимость для Империума. Здесь были богатые месторождения полезных ископаемых, но тем же могли похвастаться и многие миллионы других миров, расположенных куда ближе к границам и не кишащих искажающими время ксеносами. Цивилизация осталась где-то далеко, а вокруг здешних блеклых звезд не вращалось ни одной планеты редкого терранского типа, столь желанной для человечества. По меркам Сак’трады и убогий Голгис выглядел райским местечком.

Хрудов же словно исторгла сама преисподняя. Их нельзя было оставлять в живых, тем более в таких количествах. Никто с этим не спорил, но Дантиох никак не мог взять в толк, почему убивать их потребовалось именно сейчас. Изоляция была бы разумной временной мерой.

Именно нелогичность происходящего так беспокоила кузнеца войны. На первый взгляд вся экспедиция казалась бессмысленной, но Барабас не привык о чем-либо судить поверхностно, будь то металл, камень или идея. И в самые тяжкие часы он вновь и вновь задумывался о целях пребывания легиона в Сак’траде, но внятных объяснений не находил. Кроме одного, и эта мысль настолько его встревожила, что как бы Дантиох ни отказывался в нее поверить, она преследовала его днями и ночами.

«Если бы кто-то захотел сломить дух легиона, то делал бы это именно так».

Железные Воины старались во всем уподобиться металлу, чье имя взяли: быть сильными, гибкими, надежными. Но и железо требует должного ухода. Небрежно выкованное и грубо обработанное, оно может расколоться от единственного точного удара.

Дантиох пробовал оспорить поставленные перед легионом задачи, но Пертурабо был слишком горд, чтобы усомниться в приказах с Терры, и слишком упрям, чтобы признать их ошибочность и воспротивиться им. Неспособность перечить обернулась величайшей слабостью примарха — он злился, терпел, но никогда не осмеливался подняться и громко сказать «нет». Гений Железного Владыки пал жертвой его же собственного эго.

Поначалу, впрочем, все складывалось хорошо — пока не начались ночные поползновения хрудов. Миграция набирала обороты, и почти наверняка из-за присутствия в секторе IV легиона. Все ее признаки были налицо: странные огни в небесах, корабли, что возникали из ниоткуда и пропадали без следа… Замечали хрудов и на поверхности — сперва поодиночке, каждый раз неподалеку от разрушенных катакомб, но со временем всё больше. Целые группы ксеносов спускались по водотокам, а в какой-то момент их вооруженные солдаты начали проникать и на позиции гарнизона.

Дантиох сошел с парапета и направился к стенным воротам. Крепость, возведенная всего несколько месяцев назад, выглядела так, будто простояла много тысяч лет. Укрепления состарились неестественно быстро под воздействием искажающей время ауры хрудов, также от нее не были защищены и легионеры. Астартес считались бессмертными, но Барабас костями чувствовал тяжесть возраста. Назойливое щекотание в груди с каждым вздохом грозило перерасти в кашель. Волосы, прежде черные, как уголь, поредели, на висках их тронула седина. Даже Золан не решался высказать страх, снедавший боевых братьев — страх, что все они постепенно умирают. Это было просто невозможно. Но именно это и происходило.

Кузнец войны поднял глаза к небу. Неказистая жемчужина тусклого солнца, на которое можно было смотреть, не щурясь, опускалась на запад. Дантиох поспешил к арсеналу, усилием воли отрешившись от боли в суставах.

Хруды всегда приходили ночью, а ночь приближалась быстро.

Глава третья:

Время и Железо

999. М30

Гуганн, Глубины Сак’трады

Фортрейдон почувствовал хруда еще до того, как увидел.

Присутствие ксеносов искажало саму ткань пространства и времени. Окружавшая их необыкновенная аура изменяла состав воздуха и сгущала, ускоряя движение частиц. Разгоняемый быстрее естественной нормы, свет приобретал оттенок чуть ближе к синей границе спектра.

Но худшим и самым явным их проявлением был жар. В туннеле резко стало душно — неизменно верный признак того, что хруд где-то поблизости.

Андос Фан, разведывавший обстановку в тридцати метрах от основного состава 165-й роты 16-го гранд-батальона, застыл у туннельной развилки и вскинул руку, показывая остановиться. Щелчками боксов и условными жестами легионеры передали команду позади идущим товарищам. Две шеренги воинов в напряженном ожидании по бокам туннеля — безжизненный свет вяло поигрывал на изгибах тусклых серо-стальных доспехов. Не в натуре Железных Воинов было осторожничать в бою, но борьба с хрудами преподала им немало жестоких уроков — например, приучила использовать разведчиков вроде Фана. Пусть лучше кто-то один рассыплется прахом от моментального старения во временной мине-воронке, чем все разом.

— Фиксирую температурный скачок, — передал по воксу Андос. — Сильный.

— Позволь взглянуть твоими глазами, брат, — отозвался капитан Анабаксис.

Его голос разлетелся по всей роте.

Фан собрался с духом, а затем прильнул спиной к стене, держа болтер наготове, заглянул за скругленный угол, передавая командиру изображение со своих авточувств, и быстро вернулся в прежнее положение.

В ушах десантников раздался щелчок — капитан переключил вокс на частный канал, оставив роту дожидаться приказов.

Фортрейдон силился держать себя в руках. Вряд ли еще кто-то в 7-м тактическом отделении разделял его тревожное волнение. Страхом это не назовешь, но темпораферроксы, как ни крути, заставляли понервничать. А ведь это была его первая кампания и всего лишь третья битва. Глубокие шрамы там, где апотекарии резали его плоть и вживляли нейроконтакты, все еще болели по ночам. Дыхание под шлемом, к которому он до сих пор не привык, напоминало громовые раскаты. На визоре, требуя внимания, мигали руны и бежали потоки данных. Пульс частил. Сначала шесть месяцев тренировок и казавшихся бесконечными хирургических операций, а теперь вот это. От стремительных перемен кружилась голова — всего за год из младшего гоплона Эдифа он превратился в полноценного легионера.

«Железо внутри, железо снаружи», — пронеслось в голове у Фортрейдона.

Другим тоже было нелегко. Хотя внешне они оставались теми же бесстрашными, что и всегда, эта кампания тяжело отразилась на них: его братья становились все более замкнутыми, немногословными и вспыльчивыми. Не такой он представлял себе бытность Железных Воинов.

— Чего стоим? — спросил Удермайс.

— Из предосторожности, — ответил ему Генуе Келлефон и перехватил огнемет, отчего в баке заплескалось топливо.

Несмолкающее шипение горелки-зажигателя успокаивало Фортрейдона. Келлефон относился к нему добрее остальных, и молодой легионер был рад видеть его рядом.

— К черту предосторожности! Нужно ворваться внутрь и перебить всех немедля! — заявил Ясерон Занкатор, которого все звали Истязателем.

Почему так, становилось ясно любому, кому хоть раз довелось сражаться с ним в одном строю.

— Разрази меня Тефей! Готов спорить, у них тут архив, — пробормотал Харракис.

— И что это значит? — осторожно спросил Фортрейдон.

Он знал, что других раздражает его дремучесть, но не собирался из-за этого прекращать задавать вопросы. Незнание ведет к смерти.

— Сопротивление, вот что, — бросил Бардан. Несмотря на суровый характер, он лучше многих понимал положение Фортрейдона, хоть и не стремился помочь, как Келлефон. — Приготовься, будет жарко. Хруды готовы на все, лишь бы защитить свои драгоценные книги. Нам этот бой явно обойдется дорого.

Но пессимизм Бардана себя не оправдал. С повторным щелчком вокса на ротный канал вернулся Анабаксис.

— Вижу минимум трех. Они не подозревают о нас. Седьмое отделение, ваш выход. Фан, свободен. Шестому и двенадцатому быть готовыми оказать поддержку седьмому. Третьему и четвертому прикрывать тылы. Сержанты, слушайте меня.

Вещание вновь оборвалось. Анабаксис слыл бесчувственным лидером, предпочитавшим числовые обозначения отделений названиям, которые давали своим отрядам легионеры. Келлефон говорил, что он изменился, стремясь во всем подражать примарху. Бардан же утверждал, что капитан всегда был таким.

— Помни, Фортрейдон, — мрачно сказал Месон Дентрофор, — чем больше этих ксеномразей мы убьем, тем быстрее вернемся к настоящей войне. Постарайся не умереть.

— Осады, копание в земле… Вы хотели разнообразия, братья? — пробубнил Бардан, загоняя болт в патронник оружия. — Так вот, бойтесь своих желаний.

— Молчать! — отвлеченно шикнул на него Водан Жальск, сержант отделения, внимательно слушая командира по прямому вокс-каналу. — Выступаем. Сейчас.

Железные Воины продвинулись на тридцать метров к развилке. Их выдавали лишь приглушенный топот сабатонов да мерное гудение доспехов. Хруды оказались неутомимыми землеройками: на своих планетах они прокапывали сотни километров округлых подземных ходов. О том, как они это делали, до сих пор не утихали споры — легионеры не находили ничего похожего на экскаваторы или бурильные машины. Туннели плавно уходили вверх и вниз, петляя, словно кишки исполинского существа. Неровные стены выглядели остекленными и, казалось, совершенно не были подвержены терзавшим миры ксеносов постоянным землетрясениям.

Едва космодесантники приблизились к развилке, на визоре Фортрейдона вспыхнул температурный индикатор. Система охлаждения силового ранца заурчала, выходя на большую мощность. Легионера будто сместило в пространстве, а его товарищи задвигались неестественно быстро.

Время стало обгонять само себя.

Жальск распределил воинов по обе стороны от входа в ответвление. Хруды редко пользовались дверями, а каждый их зал и туннель плавно перетекали в следующий.

Сейчас перед легионерами предстало обширное помещение, заставленное похожими на пчелиные соты стеллажами из некоего подобия смолы. Примерно половину занимали свитки из выделанного мицелия. Остальные пустовали, а бумаги с них были сложены на полу либо в странных футлярах в форме листа, не имевших очевидного назначения.

Фортрейдон шел первым. Жальск испытывал новичка, но ему это не казалось чем-то несправедливым. Он понимал, что должен проявить себя перед новыми соратниками. Тяжелая судьба преследовала 7-е отделение: оно серьезно пострадало до вторжения на Гуганн, еще половина выживших погибла в ходе самой кампании. Железным Воинам было не привыкать к большим потерям, но тяготы оставили на них свой отпечаток. Бойцы презирали Фортрейдона, потому что он, живой, занимал место их погибших братьев. И это вполне естественно. Он не мог винить их за это.

Тем более что его дальнейшее существование могло в любой момент перестать быть проблемой.

В архиве царил столь любимый хрудами полумрак, лишь самую малость подернутый тусклым рассеянным светом, идущим невесть откуда.

— Здесь же сплошной бардак, — заметил Удермайс.

— Они все вычищают, — догадался Жальск. — Мы спугнули их.

— Кто-нибудь их видит? — спросил Вардан.

Все тихо переговаривались по воксу. Если хруды засекут легионеров, их служение Императору может закончиться слишком рано.

— Там, в дальнем конце, — сказал Дентрофор и направил болтер на противоположную стену архива, где виднелся еще один проход, чуть отличающийся от того, через который они вошли.

Фортрейдон сощурился, вглядываясь в темноту. Различить хрудов за энтропийными полями было практически невозможно. Разрывы в потоке времени действовали как линзы, изгибая свет вокруг существ. Стоя без движения, ксеносы буквально становились невидимы, а когда двигались, казалось, что они мгновенно телепортируются с места на место — этакие черные вспышки в облаке мерцающего воздуха. Выискивая их, меньше всего стоило полагаться на глаза.

Жальск указал Фортрейдону на размытое пятно в углу, за которым словно плясала извивающаяся черная лента. Десантник активировал тепловизор — мир окрасился безумным разноцветием. Аура хрудов провоцировала мощный жар, и на дисплее это выглядело как пульсирующая желто-красная масса. Целься в середину — и убьешь врага.

Они заметили еще двух. Бойцы 7-го тактического отделения разобрали себе цели. Жальск поднял три пальца… два… один.

— Сейчас.

Легионеры открыли огонь. Фортрейдон держал оружие наведенным точно в центр мишени и переключался между обычным и термальным режимами видения, но никак не мог понять, попал ли. В нормальном режиме размытая тень хруда истошно металась. В тепловизоре цель скрывало цветастое пятно разогретого от повышенной активности атомов воздуха, но так ее хотя бы было легче отслеживать.

Расчерчивая пространство архива, реактивные болты летели к чужакам. Оказываясь во временном поле тварей, они либо ускорялись до невообразимых скоростей, либо преждевременно детонировали от разложения взрывчатки, либо просто рассыпались металлическими частицами. Воздействие энтропийной ауры невозможно было предугадать. Близко стоящий космодесантник мог постареть на тысячу лет за минуту, а его товарищ рядом остаться нетронутым. На собственные артефакты хрудов их поля, похоже, никакого эффекта не оказывали.

Но наконец один из снарядов достиг цели. Существо рухнуло, и вихрь искажений вокруг него исчез. Видя это, Фортрейдон не сдержался и радостно вскрикнул. Человечество будет править звездами, и он внесет в это свой вклад.

Другим хрудам повезло не больше. Еще не успев коснуться земли, их тела уже начинали разлагаться, источая густой пар, едкий и вонючий. На шлеме Фортрейдона закрылась дыхательная решетка.

— Вперед! — рявкнул Жальск.

По ротному вокс-каналу Анабаксис приказал Шестому и Двенадцатому прикрывать их отделение.

Фортрейдон едва замечал братьев. Вдвоем с Харракисом они последовательно осматривали проходы между стеллажами странной формы. Келлефон следовал за ними. В конце Жальск приказал им остановиться.

— Они мертвы? — подал голос Удермайс. — Как-то слишком просто.

— Что-то здесь не так, — сказал Харракис.

Он обогнул архивную стойку и вдруг отпрянул назад, задыхаясь. Его болтер упал на землю и разлетелся на куски. Легионер уставился на свои руки, не веря происходящему.

— Идут новые! — прохрипел он.

Голый керамит его перчаток ржавел и рассыпался, будто пролежал пять тысяч лет, открытый всем стихиям. Оголенная плоть морщилась и обвисала, мышцы ссыхались, пальцы скрючились. Истончившаяся кожа покрылась пятнами, а под ней проступили синие вены, пульсировавшие все слабее и слабее.

Крики Харракиса утонули в кошмарном бульканье. Он рухнул наземь. Из дыр в доспехе посыпался прах. Воин умер меньше чем за минуту.

Фортрейдон попятился, держа вскинутый болтер. Его доспех разразился множественными предупреждениями, вокруг подскочила температура. Краска на наплечниках пошла пузырями и начала сползать хлопьями. Безупречный керамит непокрытых частей потускнел, съедаемый окисью. Набравшие сотню лет износа системы охватила вибрация. Сердца Фортрейдона бешено колотились. Смерть явилась за ним. Отступая, он заглянул в проход. На него надвигались еще три хруда, протягивая щупальца дрожащего воздуха.

— Ложись! — вскрикнул Келлефон.

Фортрейдон нырнул в сторону, и между стойками с ревом пронеслось разбухающее огненное облако. Борясь с весом и неудобством брони, молодой легионер перекатился набок как раз вовремя, чтобы увидеть кончину ксеносов.

Языки пламени метались вокруг существ в дерганой, безумной пляске. Энтропийные поля хрудов значительно ускорили поглощение кислорода, отчего прометий стремительно выдыхался.

Но одно лишь это не могло спасти чужаков. Келлефон снова зажал спуск, обдав тварей новой струей огня. Вонючие складчатые робы густо источали пар и резко вспыхивали, едва из них выкипала вся влага.

Умирающие хруды вопили, как не могло ни одно другое существо. Звук этот рисовал в уме заключительные мгновения жизни Вселенной, бесповоротную гибель последней звезды. Будто это был смертный крик самого времени.

Их длинные гибкие конечности хлестали по воздуху, расплескивая прометий по стенам норы. Попадая на стопки листов, капли топлива моментально воспламеняли мицелиевую бумагу. Архив начало заволакивать дымом.

Остальные бойцы 7-го отделения заняли позиции в конце прохода.

— Огонь! — заорал Жальск.

Железные Воины выпустили по хрудам шквал болтов. Детонируя, снаряды отрывали врагам конечности и разбрасывали обломки костяных позвонков. Чудовища корчились на полу. Пламя выгорало так быстро, что взгляду напоминало неподвижную стену света, но за считанные секунды в огне тела ксеносов съежились и обратились в пепел. Последние искажающие поля схлопнулись — и тогда «стену» прорвало. Жуткая хватка энтропии наконец выпустила Фортрейдона.

Время тошнотворно плюхнулось в свое привычное русло.

Занкатор поддел носком сабатона уцелевший в огне череп. Из больших глазниц посыпался прах, а у рта отвалилась нижняя челюсть, щелкнув по полу.

— Мерзость, — плюнул Ясерон и ногой раздавил череп в труху, а затем проверил оружие и вставил новый магазин.

Жальск и Удермайс водили ауспиками по сторонам. Легионеры из других отделений разбились на пары и, прикрывая друг друга, начали проверять ходы.

— Чисто! — рявкнул Жальск.

Остальные Железные Воины с грохотом вбежали в архив.

Месон помог Фортрейдону подняться на ноги.

— Ты как, в порядке? — спросил легионер.

Фортрейдона била дрожь, но жестом он показал, что все хорошо. Все вроде так и было, но он чувствовал себя постаревшим. Он уже видел, как люди превращаются в беспомощных живых мертвецов. Все предположения о бессмертии космических десантников вдребезги разбивались о таинственные силы хрудов.

Пламя потихоньку расползалось по библиотеке. Капитан Анабаксис, вышагивая по центральному проходу, схватил Келлефона за наплечник и резко вздернул. В его голосе отчетливо слышалась неутолимая жажда кого-нибудь прикончить.

— Дождись готовности «Тарантулов», а затем сожги здесь все до последнего обрывка. Пусть приходят.

— Но план был другим, брат-капитан, — напомнил сержант Жальск. — Примарх приказал нам наступать с юга.

— Планы изменились, — отрезал Анабаксис. — Выманим их с позиций нашего повелителя. Будем мы их убивать здесь или там, ему не важно, главное — результат. Это мое решение, и ты подчинишься, а если я еще хоть раз услышу возражения, Жальск, то ты живо вернешься в общий строй. — Капитан повернулся к 7-му отделению. — Не спать! Расставить турели! Они сбегутся сюда, чтобы спасти свои вонючие архивы, и их будет много.

Анабаксис обвел взглядом зал, заставленный упиравшимися в потолок скрипящими шкафами.

— Падальщики, — ненавистно бросил он и двинулся к порогу подземной библиотеки, где три космодесантника занимались установкой пары «Тарантулов» со сдвоенными лаз-пушками. По мнению капитана, работали они недостаточно усердно. — Живее, Демеос, живее! Или ты хочешь, чтобы я отправил тебя на разведку — первым принять удар темпорального вихря вместо этих машин? Направьте их на дальний туннель. Нужно прижать тварей огнем еще в дверях.

От дальнего входа послышались гулкие отголоски чужих воплей.

Удермайс обернулся и крикнул:

— Быстрее! Они идут!

Анабаксис выругался.

— Все по местам! Келлефон, жги их!

Из огнемета хлынул прометий, превращая отдельные маленькие очаги в ослепительный ревущий вихрь.

Фортрейдон занял укрытие между стеллажами. Бушующий огонь нагревал его броню.

Из пламенного ада явились хруды. Взбудораженные потерей своих драгоценных книг, они горестно визжали и очень быстро перемещались, каждый помогал себе одной рукой. В другой руке каждый из этих двуногих ксеносов держал смертоносное плазменное ружье. Чужаков собралось не меньше дюжины; их энтропийные поля накладывались друг на друга, выгибая и перекашивая воздух, отчего казалось, будто хруды находятся за стеной текущей воды.

Фортрейдон мельком успевал заметить какие-то их части, но ни разу все существо целиком. Длинные руки хлестали по воздуху, словно плети, а с омерзительных лиц на десантника взирали полные безграничной ненависти глаза. Свои тела чужаки прятали под смердящими драными балахонами. Но за пеленой ломкого стеклянистого воздуха хруды всегда выглядели обманчивыми тенями, и даже сейчас Фортрейдон не представлял, каковы они на самом деле. В голове оседала лишь мешанина из ускользающих образов.

Машинные духи «Тарантулов» зафиксировали присутствие хрудов и открыли огонь. Лазерные лучи ударили по вражеским энтропийным полям. Разогнанный быстрее своего физического предела, свет будто взорвался сам и заодно разорвал на куски двух существ. Пушки дали второй залп. Еще один ксенос погиб куда менее драматично — просто упал с четырьмя аккуратными дырками в лохмотьях.

Пушки Железных Воинов присоединились к турелям, захлестнув архив шквалом реактивных снарядов. Человеку, не имевшему опыта борьбы с темпораферроксами, такой расход боеприпасов мог показаться чрезмерным, но иначе было нельзя. Все помещение содрогалось от грохота преждевременно детонировавших мини-ракет. Разгонные заряды моментально выгорали, болты сбивались с курса и врезались в стены. Хруды без труда нейтрализовали или уклонились от большей их части, издевательски неторопливо опустили собственное оружие и открыли ответный огонь.

Зеленый сгусток фазовой плазмы со свистом промелькнул в воздухе по неясной траектории, то исчезая, то вновь возникая в реальности. Он материализовался внутри легионера 9-го отделения и насквозь прожег силовой ранец, выпустив фонтан крови и пара. Поврежденный реактор доспеха взорвался, и шрапнель от гибели воина посекла одного из его соратников.

Завязалась ожесточенная перестрелка. Вокруг Фортрейдона падали мертвые братья, просьбы о помощи силились пробиться сквозь бурю огня, но никто не кричал от боли — у Железных Воинов такое не в почете. От горящих книг хрудов валил густой дым, расползавшийся по потолку и по стенам стекавший обратно к полу. Вскоре мрак поглотил всех его товарищей. То ли от огня, то ли из-за хрудских полей, но окружающий жар стал просто невыносимым, запустив аварийные сигналы доспеха и вынудив Фортрейдона покинуть скудное укрытие за библиотечным стеллажом.

Космодесантник двигался осторожно, ориентируясь по визору шлема; без авточувств он остался бы совсем слепым. Броня удерживала дым снаружи, наполняя легкие молодого воина чистым воздухом. Зеленые залпы рассекали бурлящую пелену в одну сторону, лучи лазпушек и болты летели в другую. Внезапно доспех разразился новой порцией тревожных предупреждений — это шальной снаряд отскочил от одного из поножей.

Фортрейдон замешкался, настороженно вглядываясь в дым.

С изумрудной вспышкой что-то ударило сбоку по его шлему, оплескав лицо космодесантника расплавленным металлом. Системы доспеха взвыли, вокс зашипел и умер. Сквозь дыру в лицевой пластине повалил дым, и Фортрейдон, заходясь от боли спекаемой плоти, невольно глотнул ядовитый воздух. Грудь изнутри словно опалило, воин начал задыхаться, но в дело вступило мультилегкое — раскрывшись, оно сдавило его врожденные легкие, вытесняя отраву. Священный дар примарха дал ему новое дыхание. Воздух все так же обжигал горло, но легионеру хотя бы больше не грозила смерть от удушения.

Кто-то схватил его за локоть и дернул вперед.

Он проскочил под вентиляционной шахтой, куда уходил дым из архива, а на другой стороне воздух был уже гораздо чище. Фортрейдон проморгался. Пол устилали бесформенные останки мертвых хрудов. Легионер повалился на четвереньки прямо среди них, пытаясь совладать с дыханием.

— Отдохни, — сказал Месон Дентрофор. — Успокойся. У тебя вокс барахлит?

Фортрейдон молча кивнул.

— Давай-ка снимем твой шлем.

Дентрофор повесил болтер на бедро и, взяв с пояса шестигранный ключ, ловко раскрутил скрепы, соединявшие головную часть доспеха Фортрейдона с нагрудником.

— Второй тип, — презрительно бросил он. Изучив раскуроченный шлем, Месон счел его не подлежащим восстановлению и отбросил в сторону. — Поставки новых моделей задерживаются.

Легионер протянул руку и помог новичку встать, добавив:

— Железо внутри.

— Железо снаружи, — отозвался Фортрейдон.

Горло резало, будто он наглотался бритв.

Пожар в архиве постепенно затихал. Железные Воины победоносно вышагивали из развеивающегося дыма, но по меньшей мере дюжина осталась лежать на земле. Технодесантники уже демонтировали «Тарантулов», а из арьергарда прибыли апотекарии. Вгрызаясь в плоть мертвецов, их клинки-редукторы поднимали алые фонтанчики. Фортрейдон отхаркнул комок вязкой слизи с какими-то черными прожилками. От крови, фицелина, огня, дыма и омерзительной вони разлагающихся хрудов здешним воздухом стало почти невозможно дышать.

— Пошевеливайтесь! — загремел из вокс-передатчика голос капитана Анабаксиса. Пламя опалило его нашлемный гребень, а доспех был перемазан копотью и кровью. — Впереди еще много ксеносов, а примарх ждет от нас победы!

Глава четвертая:

Диалектика

800. М30

Лохос, Олимпия

Настал день визита в Лохос Адофа, принца-тирана Кардиса. Даммекос хотел обсудить с коллегой возможность союза. Сам Адоф ни в какие союзы вступать не собирался, но слухи о гениальном мальчике Пертурабо дошли и до него. Желая собственными глазами увидеть юное дарование, он принял приглашение.

Два тирана восседали на одинаковых тронах в зале Великой библиотеки Лохоса. К тому моменту Пертурабо уже год жил у Даммекоса и сильно вырос, внешне превратившись в статного юношу. В действительности ему было всего семь лет, но сам будущий примарх тогда еще не вычислил свой настоящий возраст. Ради развлечения Адофа он, сидя в окружении ученых мужей из Кардиса и Лохоса, проворно рисовал на мольберте стальным пером.

Год выдался жарким, поэтому вокруг беседующих правителей были расположены высокие рамы, а на них подвешены влажные полоски ткани, пропитанные талым снегом с горных вершин. Они охлаждали воздух, а рабы-пеоны, служившие разменной монетой в бесконечных войнах Олимпии, обдували господ при помощи вееров из оперения каменных ястребов. Другие невольники держали высокие амфоры с вином рядом со стоявшими по бокам от тронов золотыми чашами, которые ломились от всевозможных лакомств. Адоф пил вволю — он не упускал случая блеснуть тем, что сохраняет ясную голову тогда, когда другие спьяну ее теряют. Даммекос же отпивал маленькими глотками и покусывал яблоко, растягивая его непривычно надолго.

— Из всех талантов Пертурабо некоторые мне особенно нравятся, — непринужденно рассказывал хозяин встречи. — Ты знал, что он за неделю полностью выучил наизусть «Диалектику» Храстора Эфериумского? Все пятьдесят томов! А потом исписал их своими комментариями и отправил обратно автору.

— Правда? — удивился Адоф, протягивая кубок за новой порцией вина.

Желание было моментально исполнено.

Тиран Лохоса кивнул.

— Храстор лично приехал сюда, хоть на своем девятом десятке и поклялся больше не покидать стен Эфериума. Когда он встретил Пертурабо, то был не в восторге, о чем не преминул заявить. Но когда эти двое схлестнулись в жаркой дискуссии и разошлись лишь спустя десять дней, Храстор признал, что ему никогда прежде не встречался столь острый ум. Он предложил моему мальчику учиться дальше в его гимназии, но получил отказ и отбыл мрачнее тучи.

— Молодняк ни за что не оставит отчий дом, где ему хорошо. Не хочет сам стремиться к большему — надо заставлять, а ты, думается мне, его разбаловал.

Даммекос нахмурился.

— Хорошо? Не знаю, бывает ли ему вообще хорошо. Он вечно в напряжении, никогда не сидит на месте… Нет, это был его выбор. Видишь ли, он отказался уезжать, заявив, что ему нечему учиться у Храстора!

Адоф рассмеялся в голос. Хохот разлетелся по библиотеке, разрывая тишину. Многие из собравшихся ученых мужей бросили на принца отвлеченные взгляды, а после вновь сосредоточились на рисующем Пертурабо. Восхищенные способностями мальчика, они кивали и перешептывались.

«Одна сплошная показуха», — цинично подумал принц Кардиса.

Ожидая подвоха, он не сводил взгляд с рук Пертурабо. Называть этого верзилу мальчиком ему казалось верхом абсурда. Весь прием выглядел издевательским представлением, и Адоф уже жалел о впустую потраченном времени.

— Храстор — напыщенный мечтатель. Рад, что кто-то наконец осадил его.

— И не только Храстора, — заметил Даммекос. — Еще Демония, Адракастора, Геплона… Каждого из Девяти софистов Пеллеконтии. Хотя… — Он мягко коснулся руки гостя. — Ладно, преувеличил — только тех из Девяти, кто соблаговолил встретиться с ним. Твой Антиб, помнится, отказался. За него не скажу, но лично мне кажется, они боятся Пертурабо. Извини, что не смог найти для него достойного соперника и устроить здесь битву умов. Мудрецов, готовых рискнуть своей репутацией, нынче днем с огнем не сыщешь, — заявил он с напускной печалью в голосе.

— Какая жалость, — столь же неискренне ответил Адоф, не позволяя себя отвлечь.

Его взгляд и мысли были прикованы только к мальчику.

— О, не беспокойся — мне это все же удалось. Жрец Фаралкиса. Священники с их обостренным чувством собственной правоты всегда хорошо держатся.

— Что вообще за имя такое — «Пертурабо»? — бросил принц. — Оно не олимпийское. Не похоже, во всяком случае.

— Нам ли знать, как боги нарекают свои дары?

— Вот только не надо плести мне небылицы, Даммекос, — воскликнул Адоф. — Если ты и вправду веришь, что он послан тебе с вершины Телефа… Черт, да я сам вручу тебе ключи от Великих врат Кардиса.

Тиран Лохоса пожал плечами и откусил еще один кусочек яблока.

— Он утверждает, что его имя происходит со Старой Земли.

— Очередные выдумки, — фыркнул Адоф. — На твоем месте я был бы очень осторожен. Он может оказаться шпионом, засланцем Черных Судей. Мои вещуны говорят, что скоро они вновь придут за данью.

— Уверен, Судьи тут ни при чем. Я верю, что… А! — воскликнул Даммекос, жестом указав на мальчика. — Похоже, он закончил.

Пертурабо отступил на шаг от мольберта и несколько секунд внимательно рассматривал получившуюся картину. Сочтя ее удовлетворительной, он снял ее и оборотом вперед протянул двум правителям.

Адоф поежился, чувствуя себя неуютно под пристальным взглядом голубых, как лед, глаз юноши.

— Мальчик мой, не томи гостя, покажи свою работу, — сказал король.

Пертурабо развернул полотно. Изумленный принц даже наклонился поближе — он увидел свой идеальный портрет, написанный густыми поперечными штрихами чернил. Такого стиля он прежде никогда не видел, но им воспитанник Даммекоса невероятно точно передал все черты его лица. Даже у гениального художника на это ушли бы многие часы.

По спине Адофа пробежал холодок.

— Не верю, — выдохнул он и уставился на Пертурабо. — Ты сделал это за десять минут?

— Больше и не надо. — Юноша озадаченно посмотрел на Даммекоса. — Вы оба видели. Десять минут, как вы и просили, господин.

— Боюсь, он все понимает слишком буквально, — словно извиняясь, объяснил тиран Лохоса. — Но никакого обмана здесь нет. Искусство — лишь один из многих его талантов. Он уже подает большие надежды как архитектор и конструктор, не говоря уже об абстрактных математических способностях. А уж в риторике ему поистине нет равных.

Адоф буравил Пертурабо взглядом, полным сомнений.

— В споре он всегда добивается своего. — Даммекос не жалел похвал. — Мальчик мой, отдай ему картину. Это подарок.

Пертурабо передал принцу полотно. Адоф наклонил его слева направо.

— Чернила блестят. Они еще влажные. Как вы все подстроили? Говори, Даммекос, и я, быть может, прощу тебе этот обман. Признаюсь, подлог безупречный. Раскрой мне ваши хитрости — и можешь считать, что я доволен…

— Я понимаю твои подозрения, — прервал его Даммекос, — но уверяю — нет никаких хитростей. Все было именно так, как ты видел: Пертурабо за десять минут написал картину. После банкета он покажет тебе свои архитектурные чертежи — поверь, они весьма впечатляющие, — а пока я приготовил для тебя кое-что еще. Уверен, после этой демонстрации у тебя не останется никаких сомнений в его интеллектуальных способностях.

Тиран Лохоса хлопнул в ладоши.

— Приведите жреца!

Не спрашивая разрешения, Пертурабо вернулся на место. Хоть он и выглядел мужчиной, к своему креслу он прошествовал вальяжной и нелепой походкой дерзкого юнца. Мольберт торопливо унесли, а в следующее мгновение в зал вошел человек со струящимися волосами в разноцветной мантии культа Фаралкиса и, чинно держа поднятой правую руку, поклонился тиранам.

— Господа, я Родаск, — представился он, — жрец из Визеллиона.

— Ты здесь, чтобы дискутировать с мальчиком? — спросил Адоф.

— Нет, мой господин, — решительно возразил Родаск. — Я здесь, чтобы убедить его в существовании богов.

Губы кардисца скривились в ехидном оскале.

— Посланец богов сам не верит в богов? Очень смешно, Даммекос.

— Начинайте, как вам угодно, — сказал жрецу тиран, после чего бросил на принца многозначительный взгляд и откинулся на спинку трона.

Родаск одарил толпу лучезарной улыбкой человека, непогрешимо уверенного, что нащупал абсолютную истину жизни и Вселенной.

— Ты тот, кого зовут Пертурабо? — заговорил он, расхаживая при этом взад-вперед с вытянутой рукой, с которой свисали покачивающиеся складки пестрой мантии.

— Да, — ответил юноша.

— Я слышал, ты отрицаешь существование богов.

Пертурабо покачал головой.

— Я говорю, что нет доказательств их существования. Это лишь гипотеза, но не установленный факт.

— Ты понимаешь, что тем самым отвергаешь божье проявление?

— Ничуть. — Пока еще тонкий голос мальчика звучал удивительно твердо. — Я просто отталкиваюсь от твоего предположения, что боги есть. Допустим, это так — значит, я смогу подтвердить эту гипотезу вместе со всеми вытекающими путем последовательного развития моей теории. Любому богу, несомненно, такое начинание лишь польстило бы. И если они существуют, я поднимусь на гору Телеф и поклонюсь им. Если нет… что ж, тогда мои слова их не оскорбят.

Зрителей это позабавило. Пертурабо прожег толпу сердитым взглядом. Он не собирался никого веселить.

— Боги существуют сами по себе, — мягко напутствовал жрец. Им не нужны доказательства, но если ты так хочешь, они есть везде вокруг нас: в камнях на земле, в узоре дождя, в движении солнца. И даже в тебе.

— Ты называешь лишь свидетельства существования этих вещей, но не их происхождение и уж точно не их точный онтологический статус, — возразил Пертурабо. — То, что ты видишь, реально: солнце, дождь, я. Это верно.

— Вы слышите, верующие? — жрец обратился к толпе. — Наш юный гений признает деяния божьи, но не самих богов. Тогда подумай вот о чем. Торговец предлагает тебе рулон ткани из далеких земель, где сам он никогда не бывал и о которых даже не слышал. Он ничего не знает о человеке, который ее плел, не говорит на его языке и понятия не имеет о долгой и сложной истории города, в котором тот живет. Ты покупаешь это рулон. И разве он перестает существовать только потому, что ты не встречал ткача?

Пертурабо снова мотнул головой.

— Твои доводы ничтожны.

— Как так? — встрепенулся Родаск, изображая на лице святую невинность.

— Мы можем предположить, что наш рулон ткани изготовил человек, поскольку все другие рулоны, которые нам встречались раньше, были сделаны людьми. Из этого логически следует, что все рулоны ткани создаются людьми, а не, скажем, говорящими Леонидами.

Толпа снова рассмеялась. В этот раз реакция публики не показалась Пертурабо такой уж обидной.

— Наш рулон кочевал из рук в руки, — развивал он мысль дальше, — от человека к человеку. Таким образом, можно доподлинно установить существование его создателя.

— А значит, если реален дождь, реально солнце, реален ты, то и боги тоже реальны, — подхватил жрец. Люди одобрительно зашептались.

— Нет, — отрезал Пертурабо. — Распространяя эту концепцию на дождь и утверждая, что за него в ответе какие-то сверхъестественные сущности, вы заблуждаетесь. Дождь есть результат неких пока не известных нам процессов — хотя я подозреваю, дело тут в воздействии солнца на моря и конденсации водяных паров в атмосфере. Боги же непознаваемы. Нетрудно поверить словам человека о том, что ему встретился другой человек, купивший рулон ткани в городе, о котором лично мы ничего не знаем. Совсем другое дело — верить человеку, утверждающему, что его знакомый знает человека, которому повстречался бог.

При желании я могу отследить перемещения нашего рулона ткани до самого начала и даже найти его создателя. Любопытство заложено в нашей натуре. Мы подспудно выдумываем истории об этом рулоне и всем остальном, но в той или иной степени их все можно проверить. И точно так же вы рисуете себе богов, чтобы придать смысл наблюдаемым явлениям. Это похвально, но удостовериться в них невозможно. Религия — учение не скрупулезное. Мифы недоказуемы, а потому подвержены искажениям.

— Мы очень скрупулезны в нашей вере, — заявил жрец.

— Но не в мышлении. Иначе бы не стали приписывать окружающему вас миру божественное происхождение. Это лишь один из нескольких возможных вариантов.

— Но в чем тогда правда? Давай, расскажи мне о солнце.

— Это мне еще предстоит выяснить. Но здесь, в этой библиотеке, я прочел множество старинных текстов…

— Богохульных текстов, — перебил его священник.

— Старинных текстов, — спокойно, но настойчиво повторил Пертурабо, — в которых говорится, что солнце — это звезда сродни другим светилам на небосклоне, и что они кажутся маленькими из-за расстояния. Мои собственные расчеты это подтверждают.

— И на чем строятся твои вычисления? — с язвительной ухмылкой поинтересовался жрец.

— На формулах Деннивора Астрокона, — ответил мальчик.

— Они предназначены для сохранения пропорций по законам перспективы, — фыркнул Родаск. — Инструмент художника.

— У искусства и науки одни инструменты. Они — части большого целого. Проблема олимпийцев в их стремлении все разделять, разграничивать. Ваших философов хлебом не корми — дай что-нибудь классифицировать, разложить по полочкам, тем самым подрывая единство физического и метафизического. Такие надуманные деления бесполезны. Они вынуждают судить о природе вещей и явлений по инструментам, мешая увидеть саму их суть.

— А как быть с тобой? Ведь ты и есть самое наглядное доказательство существования богов. Подобных тебе больше нет. Ты не мог выйти из человеческой женщины!

— Думаю, это правда, — кивнул Пертурабо. — Все ведет к тому, что я — дитя чьего-то умысла, а не природы. Мои способности слишком обширны, а отличия от других людей слишком велики, чтобы допускать обратное.

— И все же ты настаиваешь, что тебя создали не боги. Тогда кто?

— Я — что тот кусок ткани, — сказал юноша. — Однажды я выясню, кто меня сплел, и, уверен, окажется, что это никакой не бог.

— Человеку такое не под силу! — скептически воскликнул жрец.

— Но раньше было, — возразил Пертурабо.

Наблюдая за словесной дуэлью, Адоф наклонился к Даммекосу и тихо прошептал:

— Сколько, говоришь, ему лет?

— Слухи о нем появились два года назад, — ответил тиран Лохоса. — До того была тишина — ни следов, ни намеков. Сдается мне, на его возраст и пальцев одной руки хватит.

— Невозможно! — воскликнул принц, глядя на широкоплечего и поджарого молодого человека.

— В этом мальчике все невозможно, — усмехнулся Даммекос. — Смотри.

Меж тем жрец, похоже, начал терять самообладание.

— Твои слова кощунственны! — причитал он. — Ты не боишься за свою душу?

— Даже будь у меня душа, — сказал Пертурабо, — ее тоже нельзя увидеть или потрогать — лишь принять на веру. Но об этом поговорим в другой раз. Так или иначе, бояться мне нечего. В вашей истории всякое наказание за святотатство присуждали и исполняли люди, а не боги. Описанные в «Мифике» не в счет — она недостоверна. Из этого я с полной уверенностью делаю вывод, что никакая всевышняя сущность не снизойдет до того, чтобы покарать меня.

— Тебя покарает паства, — настаивал священник, на глазах теряя прежнюю блаженность.

Пертурабо вскинул бровь.

— Опять же, люди, не боги. А люди… Что ж, пусть попробуют.

— Он обречет Лохос на гибель! — жрец снова воззвал к толпе. — Голод, война… Вы еще вкусите плоды сего отравленного древа!

— Теперь ты заговорил как демагог? Характерный признак заблуждающегося человека. Случись голод, он начнется из-за множества взаимосвязанных факторов: погоды, неумелого ведения хозяйства, отсталых приспособлений, сокращения посевных земель по экономическим соображениям, отселения бедняков по жадности богачей — но уж точно не от того, что я разгневал существ, которых даже нет.

— Ты называешь свое богохульство «гипотезой», хотя сам не приводишь доказательств.

На лице Пертурабо возникла холодная, змеиная улыбка — выражение слишком зрелое и жестокое для столь молодого юноши.

— Но мне хватает мужества следовать моим убеждениям. Я пока не знаю, прав ли, но уверен, что никто меня не накажет, а ты будешь выглядеть вздорным дураком.

Толпа засмеялась. Жрец, напротив, разозлился.

Пертурабо на мгновение задумался.

Тебя нельзя корить за невежество. Позволь привести метафору. Вообрази пещеру, где томятся люди. С рождения и до самой смерти они прикованы к стене, не зная внешнего мира и наблюдая лишь другую стену, что стоит напротив входа. Снаружи день и ночь горит костер, и все, что оказывается между ним и пещерой, отбрасывает внутрь тени…

— Я не понимаю, при чем тут боги? — перебил его жрец.

— Всему свое время. Ты любишь истории — так дай мне рассказать мою.

Толпа вновь разразилась хохотом, и в этот раз Пертурабо улыбнулся вместе с ней. Своей подколкой он нарочно сыграл на публику, и ее реакция, когда не была направлена на него самого, начинала приносить ему удовольствие.

— Итак, узники видят лишь тени, — продолжил юноша. — Они дают им имена и гадают об их природе. Для людей тени становятся всем миром. И свет, и предметы, что их отбрасывают, реальны, но по теням этого понять нельзя. Вот они совсем рядом, но узники о них и не догадываются. И вы живете так же. Вы видите часть чего-то реального — тени — и тут же делаете выводы об их сущности. В вашем случае ответом являются боги.

Вдруг однажды кого-то из пленников забирают из пещеры. Он видит костер. Свет пламени обжигает его глаза. Из-за боли он не может четко разглядеть объекты окружающего мира. Ему говорят, что именно из них складывается реальность, а тени — лишь результат их существования, но новые образы не укладываются у него в голове. Его глазам больно, огонь слепит его, а скудному уму не за что зацепиться, чтобы осмыслить увиденное. Он видит лишь черные силуэты на ярком свету и не верит объяснениям. Спасаясь от мучений, он бежит обратно в пещеру, где ему хорошо. Увидев пламя, он начинает лучше понимать тени и лишь укрепляется в вере, что их истина абсолютна. Да, ему приоткрылась истинная природа вещей, но страх боли не даст ему постигать ее дальше. В таком случае доля правды еще хуже полного неведения.

Но представь, что узника вновь вытащили из пещеры прямо под полуденное солнце. Поначалу он испытывает невообразимые мучения, но постепенно его глаза привыкают к свету. Он видит вокруг себя различные вещи, тени, что они создают, и наконец все понимает. Чтобы прозреть, ему потребовались три составляющие: он сам, объект и свет. Но как далеко он теперь ушел от теней! В какой-то момент он поднимет глаза к небу, быть может, взглянет на само солнце и подумает: «А что же там, вдалеке?» И тогда он поймет, что его мир — это всего лишь пещера, а солнце — такой же костер у порога, и чтобы узнать больше, ему нужно двигаться вперед.

Слушатели затаили дыхание. Адоф замер, словно очарованный. Даже разбушевавшийся жрец притих.

Но Пертурабо еще не закончил.

— Только тебе меня не понять, — сказал он служителю из Визеллиона.

— Это еще почему? — возмутился тот.

— Потому что ты все еще узник пещеры. Охваченный восторгом прозрения, человек спешит обратно к сородичам, чтобы рассказать им правду. Его глаза привыкли к свету, и он больше не замечает теней. Но людям, что всю жизнь провели во тьме, его откровения кажутся помешательством, его безразличие к теням — недугом, и так они начинают бояться внешнего мира. Дабы пресечь безумие, они сначала убивают своего брата, а после решают уничтожать любого, кто попробует вывести их из пещеры. — Лицо юноши помрачнело. — Так и вы, жрецы, казните всех, кто осмеливается вам перечить, лишь бы сохранить свое блаженное неведение.

Собравшиеся потрясенно ахнули — одни с одобрением, другие от ужаса.

— Надменный щенок! — брызнул слюной Родаск. — Я знаю, что ты задумал. Утверждая, что знаешь истину, ты хочешь отвернуть сей город от богов!

— Не для того он здесь, — услышав обвинение, пробормотал Даммекос.

В руках он вертел кольца, символ своей власти. Адоф хмуро покосился на тирана, но тот словно забыл о присутствии гостя.

— Ошибаешься, — сказал Пертурабо. — Я не тот человек. Я — солнце, и я буду жечь твои глаза, пока ты не уразумеешь — я и есть истина.

— Ложь! Боги покарают тебя! — Священник двинулся на мальчика. — Ты принесешь беды этому месту, а если не остановишься, то и всему миру! Запомните мои слова! Пусть все знают, что я, Родаск из Визеллиона, предрек это!

Стражники обступили жреца с боков и взяли под локти. Пертурабо испепелял его взглядом.

— Если ты так уверен в этом, докажи.

Жреца уже вывели прочь из зала, а он все никак не мог успокоиться.

— Мне было видение! Боги одарили меня! Не слушайте его! — вопил Родаск, но его крики постепенно стихали, пока их не оборвал стук захлопнувшихся дверей библиотеки.

Пертурабо развернулся к аудитории и смерил людей вызывающим взглядом. Робкие хлопки вежливых аплодисментов быстро прекратились.

Адоф испустил протяжный вздох.

— Все это очень убедительно, Даммекос, но гении не скрепляют договоры. Я увидел, что хотел. Признаюсь, я впечатлен, но ни о каком союзе между нашими городами не может быть и речи.

— Нет? — мягко переспросил Даммекос. — Что ж, тогда позволь устроить для тебя последнее представление. Назови лучшего воина в твоей свите.

— Что?

— Ты слышал. Кто твой самый грозный убийца?

— Ты и сам прекрасно знаешь, что это Ортракс Фальк, мой чемпион и телохранитель. Равных ему нет.

— Пусть он сразится с Пертурабо, — предложил тиран.

— Ты из ума выжил? — фыркнул Адоф. — Ортракс — первый воин Пеллеконтии!

— Я в курсе — как, уверен, и ты в курсе, что другие уже пытались тягаться в силе с Пертурабо. — Владыка Лохоса наконец покончил с яблоком и бросил в рот засахаренную вишенку. — Ты ведь именно поэтому привел сюда Ортракса.

Принц сжал поручни кресла и расплылся в ухмылке.

— Он твоего гения по стенке размажет. Какая потеря! Признаться, я разочарован. Не того я ожидал от великого Даммекоса. Думал, ты поступишь мудрее и пойдешь на попятную, узнав, что мой чемпион здесь.

— С чего бы? Сам все увидишь. Как насчет пари? — Даммекос заговорщицки наклонился к собрату-правителю. — Если Пертурабо одержит верх, ты примешь мои условия и откроешь торговлю между нашими городами. Если нет, ты волен отказаться. Разве не этого тебе хочется?

— Так просто ты не отделаешься. — Адоф на мгновение задумался. — Впредь, пока я не троне, ты больше не заикнешься ни о каком союзе и будешь ежегодно поставлять в Кардис двадцать килограммов серебра.

— По рукам! — без колебаний согласился тиран.

— Даже цену сбивать не будешь? — удивился Адоф.

— Нет. — В голосе Даммекоса зазвучали самодовольные нотки.

— Ты точно не в своем уме. Я не стану убивать мальчика — он слишком талантлив. Может, он даже уйдет со мной в Кардис, видя, как ты о нем печешься.

Даммекос пожал плечами.

— Это мы еще посмотрим. Тебе его не переманить. Он знает, чего от него ждут. Может, приступим?

Адоф снова осушил кубок.

— Если настаиваешь, — злобно бросил он. — Ортракс!

Чемпион Кардиса растолкал толпу придворных, не утруждая себя извинениями. Впрочем, и так немногие мешкали, прежде чем убраться с его пути. Для олимпийца Ортракс был настоящим гигантом за два метра. В отличие от некоторых статных особ, кого природа наградила редким ростом, но обделила силой, его тело бугрилось мускулами. Воин носил переработанный доспех личной стражи Адофа с синей и бронзовой расцветкой. Нагрудник был сплошь украшен чеканкой, кожаный килт — вышит замысловатыми узорами. Глаза Ортракс густо обводил сурьмой, а вымасленные кольца бороды каскадом ложились на выпученную грудь по селенийскому стилю. Под мышкой он держал шлем с высоким гребнем.

— Господин, — произнес он голосом еще более глубоким, чем казематы под Лохосом.

— Лорд Даммекос желает, чтобы ты бился с его приемным сыном, — объяснил Адоф.

Ортракс повернулся к Пертурабо. Его броня скрипела, как упряжка, натянутая на слишком крупного тяглового зверя.

— С мальчишкой? — недоумевающе спросил воин.

Тот исподлобья пристально следил за ним.

— Будь помягче. Если сможешь. — Адоф едва сдерживал ликование, уже предвкушая легкую победу, а с ней солидный куш и бесценное зрелище посрамленного тирана Лохоса. — Нельзя же такому таланту пропадать.

— Нет-нет, не стоит делать для Пертурабо никаких поблажек, — беззаботно ввернул Даммекос.

Чемпион перевел взгляд с мальчика на своего хозяина и обратно.

— Хорошо, — сказал принц. — Убей его.

После секундного размышления Ортракс надел шлем. Хорошему воину претит излишняя самонадеянность, а он был лучшим из лучших.

— Как пожелаете, — сказал чемпион, с маслянистым скрежетом вынимая меч.

— Ты не дашь своему сыну никакого оружия? — поинтересовался Адоф.

Даммекос театрально прикрыл рот ладонью, разыгрывая великое таинство.

— Ему не нужно, — глумливым шепотом заверил правитель Лохоса.

На лице гостя впервые промелькнула тень сомнения.

Ортракс провел ложный выпад в сторону Пертурабо, делая вид, будто собирается броситься на него. Юноша и бровью не повел. Тогда он пошел на другую хитрость, выставив руки и изобразив полувыпад. Паренек откровенно скучал. Чемпион одобрительно хмыкнул.

И сорвался с места.

Молниеносным, почти незаметным взгляду движением Пертурабо отступил в сторону, поставил гиганту подножку и, схватив его за наспинник, мощным рывком швырнул на колонну. Шлем Ортракса зазвенел не хуже колокола.

Покачиваясь, воин встал обратно на ноги, стянул с головы помятый убор и отшвырнул прочь. Пертурабо мог воспользоваться моментом и развить наступление, но вместо этого решил обойти по краю очерченный разошедшейся толпой круг, давая противнику время оправиться. Ортракс вскинул оружие, мотнул головой и изготовился к новому нападению.

В свою очередь Пертурабо ногой разбил свое кресло и выдрал из обломков деревянную планку.

— Он будет драться… куском стула? — не веря глазам, уточнил Адоф.

— Должно быть, чувствует угрозу, — хмыкнул Даммекос. — Всех моих солдат он уложил голыми руками.

Ортракс взревел и ринулся на Пертурабо. Несмотря на габариты, чемпион двигался легко и проворно. Мечом он тоже орудовал мастерски. Противники обменивались ударами, и мальчик, парируя меч палкой, дважды стукнул воина по голове. Гигант не остался в долгу: металлический клинок разрубил дерево, во все стороны полетели щепки. Пертурабо отбросил ставшую бесполезной дубинку и, чуть присев, наклонился вперед в позе борца.

— Знаешь, я ведь ничему такому его не учил. — Даммекоса, казалось, совершенно не беспокоило, что его любимчик сражается без брони и оружия против человека вдвое крупнее. — Способности у него в крови.

Адоф не слушал, скрипя сжатыми зубами. Малолетний щегол прилюдно унижал его лучшего воина, а значит, и самого принца.

— Прикончи его, Ортракс! — крикнул он.

Пертурабо ударил по руке кардисца, отчего тот выпустил меч, и набросился на гиганта. Два тела сцепились в клубок. В Ортраксе клокотала ярость, он больше не пытался сдерживаться. Воин впечатал локоть в лицо юноши, с влажным хрустом сломав ему нос, но хлынувший было поток крови остановился почти моментально, а малец даже не отпрянул. Более того, он перехватил летевший ему в голову пудовый кулак. Чемпион Адофа зарычал рассерженным Леонидом, не в силах перебороть мальчишку. Его мышцы вздулись, кожа налилась багрянцем от усилий. Постепенно рука все же начала опускаться, но едва пальцы коснулись кончика опухшего носа Пертурабо, юнец извернулся и мощным пинком сбросил Ортракса на пол.

Демонстрируя впечатляющее проворство, гигант перекатился вбок, но угодил точно под ногу противника. Оглушив чемпиона и симметрично отомстив ему за сломанный нос, Пертурабо упал на колени и замахнулся кулаком, дабы завершить начатое ударом в горло.

— Хватит! — крикнул Даммекос.

Голос короля едва заметно звенел от напряжения.

Мальчик кивнул и отступил на несколько шагов. На ходу он машинально дернул свой разбитый нос и вправил на место.

— О, боги, — выдохнул Адоф.

— Я всегда считал Пертурабо даром божьим, — сказал Даммекос без тени былой мягкости. — Но ты сам слышал, что он говорил — никого над нами нет. Подойди, сын мой.

Когда юноша предстал перед двумя правителями, Адоф поднялся с трона.

— Ну, парень, обмоем же твою победу. — Он выставил в сторону руку с кубком.

Девушка-служанка послушно его наполнила. Принц сделал большой глоток и предложил напиток Пертурабо.

Тот лишь молча смотрел на него.

— Он не пьет, — разъяснил Даммекос.

— Почему?

— Потому что Жиннар из Содалиана пытался отравить его подаренным бочонком вина. Это и другие покушения сделали Пертурабо недоверчивым. Другие тираны так завидуют моему приемному сыну…

Адоф состроил кислую мину.

— Когда олимпиец расстается с паранойей, он расстается с жизнью, — хмыкнул он. — Что ж, я пью за твое здоровье, юный Пертурабо.

Принц Кардиса поднял кубок и демонстративно осушил его. Пертурабо наблюдал за ним совершенно бесстрастно.

— Итак, — с торжествующей улыбкой на лице заговорил Даммекос, когда бесчувственного Ортракса уносили из зала. — Обсудим условия союза?

Глава пятая:

Вопрос времени

999. М30

«Железная кровь», орбита Гуганна

Командный отсек был одним из немногих помещений на флагмане, где имелись окна, пусть и всего лишь маленькие, узкие прорези, втиснутые между сводчатыми железными балками. Их поверхности, как и обшивку стен, покрывали металлические черепа, грани которых поблескивали в тусклом сиянии солнц Сак’трады и грязно-желтом отраженном свете Гуганна. Здесь не было ничего, что могло бы создать «уют», лишь птицы в клетках, развешанных на перегибах арок, привносили тепло жизни в это холодное место, но и они стали поздним дополнением — а может, остаточным проявлением чего-то, не до конца исчезнувшего.

Пертурабо, примарх Железных Воинов, взирал сверху вниз на делегацию Механикум, по краям которой стояли триархи его Трезубца. Все представители техножречества мерзостно преобразили собственные тела. Эти чудовищные химеры, разномастные создания из машинных деталей и ссохшейся плоти, были облачены в черные форменные одеяния магистров кузниц Оденса, будто элегантные наряды, искусно расшитые символикой, могли скрыть то, что они сотворили с собой.

На Олимпии никто из них не сошел бы за человека. Один техножрец был громадным существом с шестью руками, другой — мозгом в стеклянном резервуаре на множестве ног. Больше всего Пертурабо злило то, что механикум уродовали себя ради превратно понятого стремления к знаниям. Ошибка крылась не в целях поисков — сам примарх алчно добивался того же, — но в средствах. Механикум были культом, возносившим молитвы глухому божеству, а Пертурабо некогда было возиться с сектами, пусть даже Император и закрывал глаза на верования адептов Марса. Они гнались за плодами разума, самолично же отвергая их.

А еще они, как и сам примарх, потерпели полную неудачу в попытках найти решение проблемы хрудов, о чем вполне недвусмысленно сообщили.

— Трущобы ксеносов залегают слишком глубоко, их не разбомбить, — сказал Пертурабо. — Энтропийные поля, излучаемые организмами темпораферроксов, разрушают тела и снаряжение моих воинов. Если мы хотим преуспеть, нужен новый подход. Я говорю с тобой как военачальник, повелитель флота и примарх Железных Воинов, которого сам Император назначил на пост и доверил вести эту войну. Ты так уверен в своем положении, что заявляешь мне в лицо об отказе?

Килос Освобожденный, или Мозг-в-Банке, как окрестил его триарх Форрикс, с лязгом сделал шаг вперед. Отделенный от тела орган переплыл от одного края прозрачного бака с питательной жидкостью к другому, в конечностях зашипели поршни, и техножрец остановился. Насколько можно было судить о «языке тела» кибернетического псевдоарахнида с неприкрытым мозгом, в расположении ног Килоса читалась непокорность. Над кожухом резервуара из бронестекла поднялся сенсорный блок, и три желтых глаза разной величины оказались на уровне лица Пертурабо.

— Мы не станем выполнять ваши требования, потому что они бессмысленны, — произнес магос низким порицательным тоном. Для создания, в котором осталось так мало плоти, он обладал удивительно человечным голосом. — Ваше предположение о том, что стазис-устройство достаточной мощности заблокирует действие энтропийных полей чужаков вида «темпораферрокс», является недопустимо упрощенным. Мы считаем данную теорию несостоятельной и опасной. Полагаться на нее нельзя.

— Неужели? — мрачно спросил примарх.

Очень немногие осмеливались открыто называть идеи Пертурабо слишком простыми. Он выставил подбородок вперед, и длинные кабели в его черепе, похожие на пучки косиц, зазвенели, ударяясь друг о друга.

— Я уже рассматривал подобный вариант, — продолжил Килос Освобожденный, — но отбросил его из-за опасений в результате взаимодействия двух активно противоборствующих временных локусов. Мы видели, что темпораферроксы сделали с нашей звездой, и помним землетрясения на планетах, вырванных Сто двадцать пятой флотилией из лап чужаков. Конфликт техногенного стазиса с естественным хроноизлучением может усилить побочные эффекты в геометрической пропорции.

— Этого не произойдет, — возразил примарх. — Я лично выполнил все расчеты.

— Погрешность ваших вычислений неприемлема, — парировал техножрец. — Мой господин, хоть вы и примарх, но остаетесь рабом плоти. Для проверки ваших теорий я обратился к чистой математике и нашел их… неполноценными.

Пертурабо скрипнул зубами. Всю жизнь он терпел таких же ограниченных глупцов, считавших себя лучше него.

— Они полноценны. Ты просто не понимаешь их.

— Из Темной эры технологий до нас дошли исторические записи, касающиеся временного оружия. Насколько можно судить, древние воздерживались от его применения.

— Я читал эти документы, — не унимался Пертурабо. — Древним недоставало отваги пустить свои знания в дело. А я не трус.

— Они были осторожны, а не трусливы, — заметил Килос.

— Я должен был догадаться, что вы ознакомились с архивами! — вмешался другой адепт, усердно проталкиваясь через толпу к трону примарха.

Было видно, что несут его не ноги и не какой-либо иной стандартный движитель.

— Ты кто такой? — требовательно спросил олимпиец.

— Магос-темпорис Цурин-четыре. — Назвавшись, техножрец поклонился, широко разведя руки.

Когда он поднял голову, под его капюшоном Пертурабо увидел лишь темноту.

— Конечно, я ознакомился с ними, — раздраженно бросил примарх. — Я прочел и понял многое из того, что вам никогда не осознать!

Война в Глубинах Сак’трады выводила Пертурабо из себя. Примарху надоело, что его постоянно недооценивают. Он всегда недолюбливал механикум, но теперь эта нетерпимость переросла в открытую враждебность.

<Вернись на место, или тебя покарают за модус индекорус> выпалил Освобожденный на бинарном языке.

— Пусть останется! — рявкнул олимпиец, и вся делегация мгновенно напряглась. Все техножрецы слышали, что Железный Владыка понимает их молниеносно быструю цифровую речь, но не могли поверить, и убедившись в этом лично, неизменно испытывали шок. — Я устал, и мое терпение на исходе. — Он посмотрел на магоса сверху вниз. — Ты специализируешься на темпоральных проблемах?

— Простите, господин, что заговорил без разрешения, — угоднически обратился к нему Цурин, — но да, я изучаю время и возможности манипуляций с ним. Кроме того, я глубоко увлечен хрудами. Думаю, ваш замысел может исполниться.

Почему ты так считаешь? — спросил Пертурабо.

Он, как и полагается мудрому человеку, без труда менял точку зрения, чтобы рассмотреть ситуацию подо всеми углами. А вот техножрецов, слепо покорных своим догмам, поразила резкость его вопроса.

Магос-темпорис Цурин-4 вновь склонил невидимую голову. Если у него и были глаза, то под высоким капюшоном их не удалось бы разглядеть. Полы балахона механикум шевелились от беспрестанных движений дополнительных конечностей.

— Названному вами устройству мы поднесли достойные дары из масел. Машина древняя, но она функционирует. Доброе предзнаменование. Ваш план удастся.

Исполнившись отвращения, примарх отвел глаза и задумался на минуту.

— И все? — произнес он.

Пертурабо смотрел в иллюминаторы. Ненужная роскошь для звездолета. Сражения в космосе бескомпромиссны, они подчиняются беспощадной математике расчета траекторий снарядов, которые порой достигают целей спустя часы после выстрела. Окна и все, им подобное, лишь ослабляет структурную целостность корабля.

Никто не дырявит окнами крепостные стены.

Даже при ограниченном обзоре примарх идеально представлял, что происходит вне флагмана. Его 125-я экспедиционная флотилия висела над желтовато-серым шаром планеты, обозначенной как «Сто двадцать пять Двадцать три» — Гуганн, как прозвали ее древние. Армада выглядела могучей, но экипажи звездолетов таяли слишком быстро. Во всей Галактике не хватит новобранцев, чтобы восполнить потери легиона.

Звезда Гуганна корчилась от временных искажений. Сверяясь с гололитами и плоскими экранами, Пертурабо не мог понять, находятся ли корабли там, где утверждают приборы, или же были там, или будут там через несколько часов. Не поддающееся моделированию воздействие хрудов на причинно-следственные связи вносило сумятицу и в операции легиона, и в мысли примарха. Железные Воины были мастерами логистики и абстрактных рассуждений, но от разумных идей было мало толка, когда сама реальность вела себя неразумно.

Пока Пертурабо взирал на фрагмент планетарного серпа в узком иллюминаторе, пытавшиеся сложиться в его голове умозаключения распадались от безысходности. Наблюдая за повторяющимися узорами молний в сернистых облаках Гуганна, примарх пытался найти в них что-то полезное и забылся в безуспешных поисках.

— Мой господин? — напомнил о себе Цурин.

Пертурабо резко повернул голову и, моргнув, сосредоточился на магосе. Создания вроде него стремились к безупречности машинной логики, но им никогда не познать того, что Железный Владыка инстинктивно понимал еще с детства. Вера нужна только слабым людям, и техножрецы — не исключение.

— Выйти всем, кроме моего Трезубца и магоса Пурина, — велел он.

— Господин, мы бы хотели продемонстрировать несколько тактических симуляций, иллюстрирующих мои опасения, — возразил Килос. — Обсудить иные решения проблемы темпоральных полей, которые могли бы…

— Я сказал — вон! — взревел Пертурабо на оденском диалекте лингва-технис. — Цурин, я буду говорить только с тобой.

Делегаты безмолвно обменялись взглядами. Почти наверняка они общались на неслышимых частотах или при помощи электромагнитных волн — только так они могли скрыть свои переговоры от примарха. Застывшие в неуверенности, выглядели они откровенно глупо. Железный Владыка ждал. Конечности Килоса издали длинное шипение, которым магос, возможно, выражал недовольство, но затем Освобожденный с громким лязганьем развернулся и зашагал к выходу. Посланники без лишних слов разом покинули командный отсек, забрав с собой принесенные карты и устройства.

Цурин остался один перед троном.

— Ваша религия оскорбительна для меня, — без предисловий начал Пертурабо. — Вы заявляете, что стремитесь к знаниям, но при этом болтаете о духах. Подобное противоречие скверно сказывается на возможных результатах ваших исследований. Поэтому, перед тем как заговорить вновь, уясни вот что: я не желаю слышать о знамениях в священных маслах или сегодняшнем самочувствии машин, поскольку все эти «послания» рождены вашей фантазией. В лучшем случае их вам рисуют оптимизм и уверенность. В худшем же это — проявления добровольного самообмана.

— Печально, что вы отвергаете свет нашего учения, господин, — сказал магос. — Сам Император пригласил нас в состав Империума. Омниссия запрещает исповедовать все религии, но разрешает нашу, ибо понимает ее истинность.

Примарх фыркнул.

— Мой отец — не пророк вашего Машинного бога, во что бы вы там ни верили или во что бы он ни позволял вам верить. Ему приходилось терпеть вашу религиозность — раньше вы были слишком могучи, чтобы быстро задавить вас силой. К тому же Император хотел сохранить вашу промышленность, — пренебрежительно заявил Пертурабо. — Меня не заботят ни твои надежды, ни твое воображаемое божество, ни убеждения, основанные на чем-либо, кроме фактов и здравого смысла. Сейчас я хочу, чтобы ты доказал правильность моего решения, руководствуясь математикой и логикой, без упоминаний о сверхъестественном. — Подавшись вперед, он жестко взглянул на техножреца голубыми глазами. — И будь добр, кратко.

Невозмутимость Цурина сделала бы честь любому высокопоставленному магосу. Адепты Марса, приданные флоту Пертурабо, быстро свыкались с его неприязнью.

— Культ Механикус скорбит, что гений вашего уровня, мой господин, отказывается узреть праведный свет Омниссии. Вы проницательнее любого из магосов, и мы отдаем должное вашим способностям.

— Если вы так хотите обратить примарха в свою веру, почему бы не попробовать с Феррусом или Вулканом? — Пертурабо недобро усмехнулся. — Правда, они ответят таким же презрением… Хватит лицемерить и отвечай на мой вопрос. Кратко и четко.

Техножрец поклонился.

— Если возможно, я покажу гололитическую запись, которая демонстрирует истинный эффект предложенного вами плана. После нескольких преобразований…

— Слова! Числа! — рявкнул примарх. — Неужели это так сложно? Или ты встроил в свой уродливый корпус модуль многословности?

— Что ж, хорошо. — Цурин помолчал, преобразуя подготовленную замысловатую речь в простейшие тезисы. — Ваш план разумен. Но, простите мне подобное высказывание, вы еще новичок в области темпоральных технологий. Для итогового успеха замысел требует определенных корректировок.

— Можешь доказать?

Сунув металлическую руку за пазуху, магос вытащил пачку листов, покрытых — к огромному облегчению примарха — только цифрами и алгебраическими символами.

— Вы намерены активировать стазис-устройство одномоментно — как бомбу, если угодно. Нам предписано захватывать планеты целыми, поэтому такой вариант недопустим. Уверен, вы заметите, что постепенное увеличение мощности стазисного поля минимизирует угрозу дестабилизации. Биоволны темпораферроксов намного слабее наших генераторов. Чужаков удастся сокрушить без риска для армии, но только если мы поступим так, как предлагаю я. Ваша концепция удачна, мой господин, — я лишь скромно сгладил ее шероховатости.

Пертурабо жестом подозвал Цурина к себе. Подойдя, магос протянул олимпийцу свои заметки, и тот перебрал листки широкими, как совки, кончиками пальцев.

— Очевидно, мой план сработал бы лишь на небольшой группе хрудов. Теперь я понимаю, что эффекты смещения многократно усиливаются при увеличении численности чужаков. — Он просмотрел еще несколько записей. — Я просчитался.

Примарх покачал головой, коря себя за глупость.

Всего в одном шестнадцатеричном знаке, — заметил техножрец.

— Ошибка есть ошибка. Ты правильно поступил, указав мне на нее.

— Все получится, мой господин, но нужно с идеальной точностью определить параметры искажающего эффекта хрудов, иначе либо ваш легион застрянет в нулевой хронообласти, либо вся планета разлетится на куски. Я изобрел машину, способную вычислить кумулятивное воздействие биополей чужаков. На странице пять приведено ее теоретическое обоснование.

Прочитав нужный листок, Пертурабо уважительно кивнул.

Вижу. Поле необходимо активировать в ходе боя, — произнес он.

— К сожалению, да.

Примарх еще раз изучил все листы. Формулы Цурина были прекрасны своей математической чистотой. Удовольствие от чтения олимпийцу портила лишь эмблема machina opus — черепа и шестерни — внизу каждой страницы.

Он поразмыслил.

— Не вздумай обмануть меня, магос. Чтобы поместить устройство в центр орды хрудов, мне придется подвергнуть воинов огромной опасности. Если ты намерен разжиться ксеносами ценой жизни моих легионеров, то поплатишься за это. Я не собираюсь рисковать бойцами ради твоей выгоды.

Пертурабо догадывался, что дела обстоят именно так. Люди всегда говорили одно, а хотели другого, вечно искали пользу только для себя.

— Возможность захватить живую особь — приятное дополнение, но не главная задача, мой господин, — залебезил Цурин. — Хотя я не сомневаюсь, что знания, которые мы могли бы обрести в результате поимки хруда, весьма заинтересовали бы Императора. Вероятно, нам удастся разгадать секрет хроноосевого оружия или разработать методику устранения временных парадоксов в варп-путешествиях…

— Твои личные цели меня не волнуют!

Крик примарха разлетелся по командному отсеку. Понизив голос, Пертурабо добавил с редкой для него искренностью:

— Я освобожу эти миры, как повелел Император, хотя и не вижу в том особого смысла.

Наступило долгое молчание.

— О, я мечтаю заполучить несколько особей, — согласился магос. — Я сделаю все, что вы скажете, и своим первейшим приоритетом буду ставить успех миссии, но я настоятельно прошу разрешить мне сбор образцов.

Первые мгновения Железный Владыка хмурился так, что складки на его лбу наползали друг на друга, словно грозовые тучи, а затем внезапно рассмеялся.

— Кто отказывается прогнуться, достоин награды. Но зачем они тебе? Явно ведь не только для разработок оружия.

— Я стремлюсь только к знаниям, господин! — пылко воскликнул адепт. — Мне хочется узнать, откуда пришли эти ксеносы. — Магос замолчал, сжимая и разжимая длинные металлические пальцы. — Мои теории считают невероятными, даже еретическими.

— В поисках истины не может быть ереси, — изрек Пертурабо.

— Мудрые слова, господин, только не все с ними согласны. — Цурин понизил голос. — А ведь действительно, что такое темпораферрокс? Полагаю, они воспринимают время не так, как мы, и существуют нелинейно.

— Объяснись. — Неожиданно для Пертурабо механикум его заинтриговал.

Воодушевленный адепт продолжил:

— Моя гипотеза состоит в том, что во время миграции хруды путешествуют не в пространстве, а во времени. Посудите сами: до сих пор мы встречали их лишь в малом количестве. Возможно, по неким причинам у них что-то вроде сбора, но сейчас, в этом моменте времени, а не здесь. Пространство для них, может статься, вовсе несущественно.

Для существ, которым неважно пространство, они сражаются уж больно яростно, — заметил Железный Владыка.

— Причиной может быть не территория, а положение в хронопотоке. Хотя, вероятно, всего понемногу.

— Похоже на то, — сказал Пертурабо, хотя слова магоса его не убедили.

— Многие мои братья считают их ксеносами… Но существует иное предположение, которое я горю желанием проверить.

— Какое?

— Что хруды на самом деле никакие не чужаки, — объяснил Цурин, — а некая ветвь человечества. Возможно, из далекого будущего, даже из конца самого времени.

Примарх снова помрачнел.

— Безумие. Будь так, зачем им являться сюда?

— Кто знает? — ответил магос. — Нам неведомо, какие ужасы ждут людей на долгом и темном пути вперед. Возможно, в нашем времени они нашли мир и пришли сюда, чтобы насладиться стабильностью, которую Империум несет Галактике.

— Идиоты. Я никакого мира не вижу, — пробормотал Железный Владыка. — Хорошо, Цурин. Жажда знаний мила и моему сердцу тоже, так что можешь собирать свои образцы. Но если мне хотя бы покажется, что твои интересы ставят под угрозу операцию, я убью тебя собственными руками.

Адепт отвесил низкий поклон.

— До такого не дойдет, потому что мы победим. Ваш план поистине гениален, мой господин. Лишившись своих природных способностей, хруды станут беспомощны. Вы прикуете их к месту и времени. Подозреваю, это вызовет большую панику.

— Вероятно, — хмыкнул примарх. — Но ты забываешь об их технологическом превосходстве, магос. Высокомерие — еще один изъян вашего кредо. Оружие хрудов на фазовой плазме далеко опережает все, что твоему жречеству по силам собрать. Столкнувшись с серьезной угрозой, они могут прибегнуть к более разрушительным средствам.

— Думаю, не в нашем случае, мой господин примарх.

— Ты отталкиваешься от допущения, что если бы они владели чем-то мощнее, то уже применили бы это. Хватит тешить себя иллюзиями. Глупо приписывать ксеносам человеческие повадки. Хруды — весьма необычные создания, и мы не можем знать, что они будут или не будут делать. Не в моей натуре сдерживаться на войне, магос, но сейчас нам требуется осторожность.

— Разумеется.

— Быть может, Килос и прав. Насколько я понял, из всех старших адептов Тагматы ты единственный веришь в успех?

— Всё так, мой господин. Однако хочу заметить, что коллеги не признают идею моего поля, поскольку не до конца понимают ее. Им недостает моих познаний в этом самом загадочном из таинств. Немногие постигли время так, как я, ибо оно — движитель самой Вселенной.

— Как бы не оказалось, что ты поддерживаешь меня из подхалимства, надеясь на награду. — Пертурабо похлопал бумагами по ладони. Какие потаенные мысли проносятся по улучшенным нейронным каналам техножреца? Нельзя доверять механикум, нельзя. — Так или иначе, я устал от этой войны. Готовь все необходимое — проверим мою теорию в штурме крепости. Если она падет, весь западный континент «Сто двадцать пять Двадцать три» будет нашим — враг там почти выдохся. Если план сработает, мы сможем покончить с этой планетой и двинуться к следующей с большей уверенностью в успехе.

Он протянул документы магосу.

— А что если все пойдет не так, как ожидалось, мой господин? — выдержав паузу, спросил Цурин. — Разве не нужно сперва провести точечные испытания?

Пертурабо холодно улыбнулся.

— Используешь мои же доводы против меня… Что ж, порой приходится идти на риск. Или ты сам не уверен в своем устройстве, магос? Один сбой — и нам всем конец.

— Пусть попробуют свои искажающие время силы на наших щитах. Движущая Сила извечна и непреложна. — Адепт принял бумаги гибкой, словно металлическая змея, конечностью.

— Сообщи мне по готовности. Я лично возглавлю атаку.

Цурин поклонился и вышел из зала, а Пертурабо вновь повернулся к звездам.

Когда магос удалился, вперед нерешительно выступил кузнец войны Форрикс, первый капитан и триарх Трезубца. Пертурабо знал, что со стороны его настрой трудно определить. Характер примарха, и так не самый легкий, становился тем более непредсказуемым, чем дольше легион барахтался в Глубинах. Раньше такая небывалая осторожность в поведении воинов обеспокоила бы Железного Владыку, но сейчас он испытывал удовольствие от приносимого ей чувства контроля, тем более что события войны такого удовольствия ему не доставляли.

— Вы считаете этот план разумным? — спросил Форрикс.

Двое других триархов, Харкор и Голг, встали за спиной товарища.

— А ты, стало быть, нет? — поинтересовался примарх.

— Мы без толку лезем в мясорубку. До ближайшего мало-мальски значимого человеческого поселения не один световой год. Так к чему эта кампания? Нам следует отказаться от нее, перегруппироваться и запросить новые распоряжения от Военного Совета.

Слова первого капитана разозлили Железного Владыку. Он резко поднялся с трона, вынудив Форрикса отступить.

— Приказ о захвате этого погрязшего во мраке дремучего захолустья пришел напрямую с Терры. Это испытание, и если мой отец хочет увидеть мою неудачу, то будет разочарован. Я не уступлю этим отродьям. Раз я решил искоренить их, значит, быть посему! Но если не изменить стратегию, нас ждет провал. Только глупец станет бросать людей на стену, зная, что им ее не пробить.

— Тогда, возможно, будет лучше, если один из нас возглавит экспедицию, — высказался Харкор. В его речи всегда чувствовались некие скрытые намеки, а улыбка сквозила фальшью. Временами Пертурабо жалел о своем решении ввести Харкора в Трезубец. — Мы не можем рисковать вами.

«И кого же мне отправить?» — задумался Пертурабо.

Форрикс отличался истовой преданностью, но даже он не чурался коварства и интриг, которыми промышляли другие триархи. Заносчивость делала Харкора подобным открытой книге, но его отравляли чрезмерные амбиции, дерзость и своевольство. Голг же напоминал цепного пса — грубый, туповатый и настолько прямолинейный, что Пертурабо, хоть и назначил советником, даже не дал ему звания кузнеца войны. Все они утомили Железного Владыку. Его забавляла мысль избавиться от таких помощничков.

— Я сам поведу наступление, — отрезал примарх. — Реши кто воспеть эту войну, в каком свете я предстану, если буду прятаться за чужими спинами? — Его голос зазвучал горше прежнего. Немного песен было сложено о деяниях IV легиона. — Я встану во главе. А теперь оставьте меня.

Разгневанный Пертурабо опустился обратно на трон и погрузился в тягостные раздумья о бессмысленной войне.

Осаженный Трезубец послушно удалился.

Глава шестая:

Tempora Mortis

999. М30

Западный континент, Гуганн

Периферийные залы центральной крепости подземного комплекса хрудов содрогнулись от грохота пробивных зарядов, взбудоражив гарнизон чужаков. От второй серии взрывов стена разлетелась вихрем стеклянных и каменных осколков. Передовые отряды 16-го гранд-батальона во главе со 165-й ротой ринулись внутрь и сразу же попали под огонь защитников.

Первыми в бой вступили отделения прорыва, стреляя из болтеров сквозь проемы в щитах. Некоторые сгустки фазовой плазмы хрудов материализовались в телах десантников, минуя броню, и мгновенно убивали, а те, что летели напрямую, хоть и разбивались о толстые щиты, прожигали в них сквозные дыры.

Ответный огонь свалил два десятка Железных Воинов, но их было достаточно много, чтобы за считанные мгновения перестрелка закончилась. Капитан Анабаксис переступил через тела своих легионеров и вошел в помещение, наполненное гнилостными парами хрудов.

— Дверь, — приказал он, указав на единственный выход — проем неровной формы и загадочного назначения, и позвал мастера-связиста: — Меос!

Окликнутый космодесантник прибежал из задних рядов. На ходу из его модуля когнис-сигнум и вокс-передатчика выдвинулись многочисленные антенны.

— Капитан?

— Свяжись с остатками шестнадцатого гранд-батальона, — распорядился Анабаксис. — И попробуй достучаться до одиннадцатого.

Железные Воины наводнили зал, пользуясь моментом, чтобы проверить оружие и пополнить запасы у транспорта снабжения в хвосте колонны. Ход рыли наспех, но даже так он получился идеально квадратным и врезался в округлую пещеру хрудов как меч в плоть.

Фортрейдон наблюдал за капитаном Анабаксисом. Тот осматривал павших воинов, до которых еще не добрались апотекарии, и при необходимости звал помощь. Выглядело это грубо и бесцеремонно.

— Если он и испытывает что-то к мертвым, то хорошо это скрывает, — заметил Фортрейдон.

— Железо внутри, — буркнул Вардан. — Недаром он заслужил себе репутацию непрошибаемого. Но не думай, что ему плевать на своих людей — он не настолько расточителен. В конце концов, как ему побеждать, если нас всех перебьют?

— Сэр! — позвал Меос. — Есть контакт со сто шестьдесят восьмой и сто шестьдесят девятой линейными ротами, а также с тридцать третьей гранд-ротой. Они продвигаются к цитадели хрудов впереди нас. Одиннадцатый гранд-батальон заходит с востока, а примарх атакует с севера.

— Тогда поторопимся. Шевелитесь! — приказал Анабаксис. — Мы отстаем от графика. Одиннадцатый нас уже заждался.

— Двадцать наших братьев за восемь мертвых ксеносов… Надеюсь, у примарха дела идут получше, — сказал Вардан, когда они покинули зал.

— Тихо! — одернул его сержант Жальск, осторожно следивший за командиром. — Анабаксис услышит. И если он не прикажет вздернуть тебя на дыбе за нарушение субординации, то это сделаю я, усек?

Под мощным огнем десантники прорывались по извилистым проходам. Чем ближе они подступали к цитадели в сердце подземной крепости, тем ожесточеннее сопротивлялись хруды. Ксеносов было так много, что время утратило всякую целостность. Связь между ротами безнадежно оборвалась, но легионеры упорно шли сквозь огненные бури и области временных искажений к центральным укреплениям. Чужаки, прежде скрытно нападавшие из засад, теперь массово бросались на врагов. Они пустили в ход тяжелое оружие, в их стане появились воины в чешуйчатых доспехах и совсем уж странные создания, по которым и не поймешь, машина это, существо из плоти или все сразу. Коридоры полнились трупами.

Один из них был сплошь завален телами бойцов имперской штрафной ауксилии, прикрепленной к 11-му гранд-батальону. Рассыпающаяся форма обвисла на истощенных останках, а гуляющий зловонный воздух шевелил пряди невесомых седых волос. Все до единого солдаты умерли от старости.

Вокруг Фортрейдона гибла его рота. Вот пал воин, рассеченный напополам; погубивший его клинок словно вытянул саму искру жизни из жертвы. От соприкосновения с полом доспех легионера буквально разлетелся хлопьями окисленного металла, а кости обратились в прах. С каждым столкновением приобретенный возраст все сильнее впивался когтями в нутро Фортрейдона. Искажения времени дезориентировали, и даже его улучшенная физиология не могла справиться с такими нагрузками.

Из каждого петляющего прохода доносилось приглушенное уханье кротовых мин, а планета содрогалась от вызванных чужаками землетрясений. В подземельях дрожь тоже чувствовалась, но свою обитель хруды каким-то образом защитили от тектонических деформаций. Весь мир Фортрейдона сжался до бесконечной череды визжащих уродливых морд и братьев, один за другим умиравших от воздействия жутких ксенотехнологий. Он словно впал в ступор, продолжая сражаться на автомате. После каждого боя едва хватало времени пополнить боезапас, как накатывала новая орда и кости вновь заходились ледяной болью. Его отряд соединился со 119-й ротой под началом Гектора Доса, кузнеца войны 11-го гранд-батальона, но сейчас даже в двух группировках не набиралось людей, как в 165-й, когда она только вошла в город темпораферроксов.

Минули, казалось, целые столетия, прежде чем легионеры выбрались в огромную пещеру, пересеченную с виду хрупкими и бесполезными галереями и мостками.

Хрудов был легион, и под колоссальными сводами, лежавшими на тонких, будто поросших ивняком столбах, разразилась широкомасштабная война. Под вездесущий грохот взрывов бронетехника согласованно пробивалась сквозь море мерцающих фигур. На глазах Фортрейдона размытые пятна хрудов облепили тяжелый танк «Тифон». Полыхнула вспышка — и они вновь отпрянули, оставив от машины лишь проржавевший скелет. Наступавшую следом фалангу дредноутов уничтожили сфокусированные темпоральные завихрения. Могучие шагоходы валились на землю, изнутри разъеденные окислением, а из их саркофагов сочилась жидкая органическая кашица.

Вдруг со стороны ротного авангарда послышались разноголосые восклицания:

— Примарх! Примарх!

Их подхватили и другие голоса. Фортрейдон переместился к краю моста и посмотрел вниз, но ничего не увидел.

— Пертурабо здесь! Все к нему! — раздался чей-то призыв.

— Вперед! — скомандовал кузнец войны Дос.

Первым ему вторил Анабаксис, затем и все остальные.

— Вперед!

— Железо внутри! — рявкнул Дос.

— Железо снаружи! — в ответ закричали воины.

Фортрейдона увлек всеобщий марш-бросок. Братья устремились вниз по спиральному спуску, в самое пекло охватившей все ярусы битвы, и за каждым поворотом их поджидали ужасы, каких хватило бы на всю жизнь. Болтер в руках молодого космодесантника не умолкал, и ствол оружия раскалился от постоянной стрельбы. Легионеры ориентировались на большой переполох в центре пещеры, где предположительно и находился их примарх.

Наконец они выбрались на нижний уровень. Волнистый ландшафт тут принимал нелепые, даже абсурдные формы, что резонировали и гудели вразлад. Здесь Железные Воины нашли его — Пертурабо, своего повелителя и генетического отца.

Примарх в сопровождении отряда ветеранов-Тирантикос неудержимо прорывался вперед. Он был подобен природной стихии, и ничто не могло задержать его наступление. Пертурабо шагал навстречу волнам хрудов и оставался невредим, когда вокруг гремели взрывы и буйствовало разогнанное время. Его доспех поблек, но не утратил ни толики функциональности — настолько мастерски он был изготовлен, — а тело если и старело от близости ксеносов с их поганым оружием, то на его лице это никак не отражалось. Он воплощал собой истинную ярость — голубые глаза пылали ненавистью ко всему нечеловеческому. Закрепленные на предплечьях пушки щедро извергали смерть во все стороны, разрывая хрудов на куски гнилого мяса, и энтропийные поля нисколько не мешали ему — напротив, ускоряли его движения и лишь приближали кончину врагов Железного Владыки.

Расчищая путь от ксеносов, примарх взглянул прямо на Фортрейдона. У молодого легионера перехватило дыхание.

— Защищать устройство! — заревел Пертурабо и указующе вскинул кулак. Стволы его пушек дымились. — Железо внутри, железо снаружи!

За ним следовал транспорт Механикум. Тяжелые медные траки одинаково легко перемалывали и зловонные останки хрудов, и тела павших легионеров. Металлическая туша давила странного вида образования на полу и ломала поддерживающие опоры мостков. Трескучие лучи били по ее бортам и отскакивали, отраженные творениями непостижимой науки. Хотя размерами она превосходила тяжелый осадный танк, на вид машина казалась весьма хрупкой. Стойки, удерживавшие шасси на четырех гусеничных движителях, в толщину не насчитывали и полуметра, но их в несколько слоев окутывали энергетические поля, защищавшие от повреждений. Корпус состоял из двух соединенных половин на шарнирах. Двигатель и управляющий блок когитаторов располагались в задней части, тогда как на передней был закреплен гигантский резервуар, источавший переохлажденный пар.

Повинуясь приказу, Фортрейдон пристроился к ползущей громадине. Он стрелял по любой мало-мальски четкой мишени, хотя вспучивающийся, плывущий перед глазами воздух сильно затруднял прицеливание. Фазовая плазма убила спешившего за ним воина, но справиться со щитами транспорта механикум технологии ксеносов оказалось не под силу, и сгусток, налетев на рябящую преграду, расплескался ярким световым узором.

Орудия темпораферроксов, неясным образом скрытые в самой ткани пространства, открыли огонь. Транспорт, как ничто другое, притягивал их ярость. Из тысяч глоток вырвался леденящий кровь вой, и обезумевшие хруды ринулись к машине, лишь чтобы погибнуть от огня растущей фаланги космодесантников.

— Железо внутри! Железо снаружи! — скандировали они. — Железо внутри! Железо снаружи! Железо внутри! Железо снаружи!

Ход битвы переменился. Видя, что лучи истерзанного времени не могут пробиться сквозь атомантические щиты транспорта, хруды сменили тактику.

— Приближаются рукопашники! — Голос Анабаксиса наполнил Фортрейдона свирепой радостью.

Биение крови опьяняло его. Вот она, война, в своей чистейшей форме — лицом к лицу с врагом в бою на истребление.

Пушки переключились с машины на легионеров, смещая во времени части их тел и тем самым разрывая на куски. Брошенные всего на тысячную долю секунды по своему хронопотоку без привязки к движению планеты, бойцы оказывались сплавлены друг с другом или с останками братьев.

Визжащие хруды возникали прямо из складок воздуха, и каждый держал двойные клинки света, подернутые аурой энтропийного распада. Ксеносы прыгали с места на место, исчезали и вновь появлялись, а пущенные в их сторону снаряды либо рассекали опустевший воздух, либо портились во временном поле, не успевая взорваться.

Легион теснили со всех сторон.

Хруды валили в пещеру сплошным потоком. Их темпоральное оружие одинаково легко раздирало на части и тела, и мироощущение противников. События выбились из своего нормального хода. Для Фортрейдона война из последовательности мгновений превратилась в беспорядочную, сбивающую с толка чехарду. Внезапно выдернутые из пекла отчаянного боя и затем брошенные обратно, многие Железные Воины теряли концентрацию и погибали. Оружие разваливалось при касании с клинками хрудов, а тела, пронзенные иномирными мечами, искажались в невозможные формы и в конечном счете взрывались. Другие начинали стремительно молодеть, сперва на миг наливаясь силой и бодростью, а после умирали в страшных мучениях от отторжения имплантов.

Но и темпораферроксы не были неуязвимы. Болты убивали их, как и мечи, и даже просто руки, вцепившиеся в тонкие ксеносские шеи. Железным Воинам пришлось оставить свой холодный логичный подход — против таких созданий он не работал. Сейчас они бились как звери, и хруды гибли, но и такой неистовой свирепости было недостаточно. Стальная стена между верещащими чудовищами и устройством неумолимо истончалась.

Транспорт остановился и с натужным треском отстрелил якорные гарпуны, которые вонзились глубоко в землю. Послышался низкий, гортанный рокот.

Фортрейдон застрелил чужака. Мечи выскользнули из ослабевших пальцев хруда и, коснувшись пола, рассыпались стекловидным песком, а на легионера уже наступала другая тварь. Космодесантник дал очередь, но снаряды не взорвались. Тогда он перехватил болтер и врезал рукоятью в грудь существа. От близости с ксеносом руки обожгло, словно огнем. Доспех заголосил аварийными сигналами, когда его перчатки и наручи стали ржаветь, а системы — отказывать. Темпораферрокс отшатнулся, пытаясь руками, словно хлыстами, зацепить голову врага. Изъеденный коррозией болтер выпал из рук Фортрейдона.

Устройство механикум быстро пульсировало, обдавая противников стробирующим светом. Железные Воины в нем казались фантомами, застывающими между вспышками. Но постепенно частота падала, колебания замедлялись, пока не достигли размеренного, как сердце, спокойного такта.

А затем с тихим звуком прибор полыхнул ослепительно ярко, а температура резко скакнула вниз. Поле боя накрыл переливчатый стазисный купол.

Световые завихрения распустились в местах, где схлестнулись два противоборствующих временных потока, разрывая на куски несчастных, которым не повезло оказаться в непосредственной близости. Но в конечном счете искусственное поле стабилизировалось, одолев биологию хрудов и разогнав окружавшие их энтропийные волны.

Чужак, с которым бился Фортрейдон, завизжал в агонии и повалился на бок. К своему изумлению, космодесантник впервые отчетливо увидел своего врага.

На широкой голове, обильно покрытой сочившейся из темных пор густой слизью, моргали огромные черные глаза, а в уголках рта подергивались жвала. Кожа выглядела омерзительно влажной. У ксеноса не было волос, его лицо не выражало никаких эмоций, а во взгляде не чувствовалось души. При схожем строении — две руки, две ноги, голова — все в нем было чуждым человеку. Монстр с головы до пят кутался в дурно пахнущий балахон, но с одного бока лохмотья сгорели, обнажив точно подогнанную по конечностям членистую броню. Он поднял было меч, но под влиянием поля свет вокруг оружия бесконтрольно задрожал и погас.

Фортрейдон выхватил из кобуры болт-пистолет и выстрелил поверженному противнику точно в грудь. Разорвавшийся снаряд оборвал визг чудовища.

Пертурабо оглядел сражение с выражением торжественного ликования. Его тактика действительно приносила плоды.

— Убить их! — скомандовал примарх. — Убить их всех!

Ближний бой превратился в настоящую резню. Под куполом щита оружие хрудов отказывало и теряло большую часть своих таинственных свойств, которыми прежде разделывало космодесантников в полных боевых доспехах. Лишившись природного преимущества, темпораферроксы оказались хилыми, тщедушными созданиями. Хоть и страшные на вид, теперь они ничего не могли противопоставить грубой мощи Легионес Астартес.

Железные Воины обрушились на врагов с беспощадной яростью. Пертурабо вел наступление: его установленные на запястьях пушки изрыгали в чужаков потоки снарядов. Он мощно чеканил шаг, расстреливая или сокрушая хрудов пудовыми кулаками. Тела ксеносов дождем сыпались со всех уровней пещеры, но они больше не распадались гнойной трухой после смерти, а оставались целыми. Даже в пекле жуткой мясорубки сервиторы магосов биологис, словно падальщики, рыскали по полю боя, собирая останки в стазисные контейнеры и уволакивая их прочь.

Страшная тяжесть волнами накатывала на Фортрейдона. С каждым убитым существом на него все сильнее действовало поле механикум, и если темпораферроксы гибли целыми толпами, ему приходилось бороться с заторможенным течением времени, словно жуку, угодившему в застывающую смолу. В конце концов настал момент, когда врагов почти не осталось, и сражение стало напоминать до крайности замедленную пикт-съемку. Железные Воины стягивались к последним уцелевшим хрудам, как мотыльки на свет, выслеживая тварей по искажениям, силившимся разогнать время в области стазиса.

Фортрейдон сам не понял, как очутился возле ниши. Его ноги легко продавливали устелившие пол пещеры гибкие черные тела. Зеленые всполохи ксеносской плазмы теперь стали редкостью. Космодесантник остался один, но у стены время текло более-менее нормально, хотя он все еще находился в зоне действия поля.

Это могло означать только одно — хруды где-то неподалеку.

Намереваясь отыскать их убежище, он шагнул через дверь и оказался в длинном коридоре. Распаленный гневом, легионер не стал звать подмогу. Если здесь есть враг, он сам убьет его ради славы и отмщения. Мрачный настрой братьев в полной мере передался и ему.

Впереди возникло несколько овальных дверей, и он распахнул первую. Внутри было совершенно темно.

Над его плечом просвистел косой выстрел. Фортрейдон пальнул в ответ, услышал взрыв попавшего в цель реактивного болта и звук упавшего тела.

Легионер переключил визор в режим низкой освещенности. Комната оказалась полна хрудов, но это были не солдаты. Стар и млад, больные и немощные. Один поднял длинную змееподобную руку. Жест капитуляции?

В груди Фортрейдона снова воспылал гнев.

«Убить всех», — так повелел примарх.

— Железо внутри, железо снаружи, — произнес воин и открыл огонь.

Глава седьмая:

День Наречения

809. М30

Лохос, Олимпия

Мастерская Пертурабо была одним из таких мест в королевстве, в котором Даммекос чувствовал, что не вправе здесь находиться. Юноша всегда стремился к уединению и обосновался в мансарде западной башни дворца. Потолком ему служили стропила и черепица. Почти круглый год через фонарь туда задувал холодный ветер, а в редкие жаркие дни там воцарялось пекло. Впрочем, Пертурабо никогда не волновали мелочи вроде температуры — трудился он день и ночь в любую погоду.

Даммекос приказал своим телохранителям остаться у подножия башни и, в одиночестве преодолев пятнадцать лестничных пролетов, ступил в обитель приемного сына.

Тонкие лучи солнечного света, лившегося через щели в кровле, рассекали пыльный воздух. На перекладинах висели клетки с открытыми дверцами, а внутри отдыхали птицы.

Мальчик вырос в мужчину, но все так же прятался на чердаке, словно запуганный ребенок. Он сидел за чертежным столом в свете зажженной изысканной лампы. Вид его согнувшейся над листами громадной фигуры злые языки могли бы назвать карикатурой на сосредоточенность. Пертурабо явно услышал Даммекоса, едва тот поставил ногу на первую ступеньку — чувства юноши были так же остры, как и ум, — но он никак его не поприветствовал. Не счел нужным утруждаться.

Тиран Лохоса перебрался через стропила на открытое пространство в центре башни, не веря своим глазам.

Пертурабо настелил пол из прочных деревянных досок и поставил несколько шкафов, рабочий стол и огромную, под стать его сверхчеловеческим габаритам кровать. Удивительно, но у столь щепетильного создания в жилище царил форменный беспорядок. Повсюду лежали кучи кропотливо изрисованных свитков с новыми проектами, запятнанные вином и чернилами. Невероятно хитроумные модели стояли в окружении тарелок и кувшинов, где-то даже осталась забытая еда. Исписанные изящным почерком Пертурабо лингвистические трактаты соседствовали с длинными эссе по архитектуре, математике, астрономии, истории и прочим наукам. Под ногами шелестели картины фантастических механизмов и величественных городских пейзажей.

Даммекос вышел на середину мансарды, не осмеливаясь даже дышать. Но юноша все так же молчал, и восхищение правителя быстро потухло.

— Опять занимаешься своими причудами, сын мой?

— Ты знаешь, что мне не нравится это слово, — заворчал Пертурабо. — Зачем дразнишь меня им?

— «Причуды» или «сын»? — поинтересовался Даммекос.

За прошедшие годы они так и не смогли найти общий язык. Мальчишка вечно злился на тирана, отвергал все его попытки сблизиться и отвечал холодностью на теплоту, а тот едва ли понимал за что. Их разговоры неизбежно выливались в обмен болезненными ехидностями и едва сдерживаемые нападки. Даммекос уже — снова — пожалел о своей подколке, зная, что Пертурабо может неделями пестовать в себе обиду. Его затаенная злоба, казалось, способна пережить сами горы.

Тиран поднял с пола лист бумаги. На нем была нарисована какая-то бронированная боевая машина. Модель выглядела впечатляюще, но совершенно непрактично, хотя Даммекос подозревал, что сын заставил бы ее работать. В этом был весь Пертурабо. Широта его знаний восхищала и пугала одновременно.

— Сколько же здесь трудов… — произнес король, старательно выдерживая мягкий тон. — Стоит рассказать о них городским мудрецам.

— Почему ты решил, что им будет интересно? — угрюмо отозвался Пертурабо. — Им хорошо с их замшелыми догматами. Не хотелось бы тревожить их, подсовывая что-то новое.

Он склонился еще ближе к свитку. Перо со стальным наконечником скребло по толстой бумаге без единой помарки. Плечи юноши напряглись, когда Даммекос встал за его спиной. Он ссутулился, словно желая, чтобы тиран ушел, но ничего не сказал и лишь продолжал рисовать. На глазах приемного отца под его ловкими пальцами обретало форму величественное здание.

— Это театр? Он бесподобен!

Пертурабо вздохнул и оторвал перо от листа.

— Что тебе нужно, господин? — надувшись, спросил он.

Тиран едва сдержался, чтобы не нахмуриться открыто.

При всех его талантах, силе и блестящем уме Пертурабо, как и все подростки, презирал старших и не чтил никаких авторитетов.

— Я не хотел тебя обидеть, но и тебе пора бы уже перебеситься. Приближается день твоего Наречения. Насколько я понимаю, возраст у тебя подходящий. Это великое торжество, когда мальчик превращается в мужчину. Будет большой пир, всевозможные турниры и соревнования. — Даммекос старался обрисовать как можно более заманчивую картину. Вся молодежь Олимпии с нетерпением ждала своего праздника, так почему с его приемным сыном должно быть иначе? — Ты уже выбрал себе имя?

— Ты знаешь, как меня зовут. — Юноша взглянул на покрытую пылью книгу на одном из столов — рукописную копию копии копии древних трудов на языке, который до Пертурабо никто не мог прочесть. — Оно указано здесь. И в нем есть смысл.

— Тогда, может, потрудишься объяснить мне его?

— Ты все равно не поймешь, — бросил Пертурабо.

Заносчивость сына раздражала Даммекоса.

— По обычаю ты должен выбрать олимпийское имя.

— А то что, боги разозлятся? Мне плевать на ваши церемонии, — заявил Пертурабо. — Судя по моим темпам роста, мне было около шести лет, когда ты взял меня к себе. К двенадцатому дню рождения я окончательно возмужал. И нынешние шестнадцать — это лишь число, которое для меня значит еще меньше, чем для любого другого мальчишки. Я уже давно не ребенок.

Так веди себя соответствующе, — взмолился Даммекос, стремительно теряя терпение — как, впрочем, всегда, когда разговаривал с Пертурабо. У тирана были свои сыновья, и он никак не мог взять в толк, почему его так огорчает отношение названого, но раз за разом вновь начинал бередить эту рану. — Во всем городе никого из молодых не почитают так, как тебя, но ты только посмотри на свои выходки!

А ты ждешь благодарности? За что? За бесконечные испытания и проверки? За толпы причитающих умников, что называли меня лжецом и пытались разоблачить? Или за то, что твои же придворные рады бы от меня избавиться?

Такова оборотная сторона высокого положения. Это цена власти.

— Когда же ты наконец поймешь, господин, что я не такой, как ты?! — Гнев Пертурабо всегда вырывался неожиданно, и в такие моменты его крики поистине оглушали.

Птицы в клетках испуганно заверещали. Но даже в приступе злости он отвел в сторону перо, чтобы не испортить свою работу. На пол упала одинокая чернильная капля.

— А когда ты поймешь, что важно не кем ты являешься, а кем тебя видят? — возразил Даммекос. — Ты злился на меня даже тогда, когда я просто пытался проявить доброту. А ведь я люблю тебя как сына!

— Отцы не используют своих сыновей, — буркнул Пертурабо.

Заявление развеселило тирана Лохоса.

— Дальше ты скажешь, что сыновья не используют отцов. Только вот, мой мальчик, используют, и еще как — они ждут от них еду, защиту, крышу над головой, любовь. Да-да, любовь. Не смотри на меня так. День за днем моя семья тянулась к тебе, желая обнять, приласкать, но ты всегда отталкивал нас. Неужели тебя не волнует никто, кроме самого себя?

— Я забочусь обо всех людях, — тихо ответил юноша. — Зачем, по-твоему, я создаю все эти вещи? Для себя? Ты называешь их причудами, но они призваны облегчить жизнь твоему народу. Я все время пытался до тебя это донести, но, глядя на меня, ты видишь не сына, а лишь инструмент… Оружие.

— Все сыновья обязаны служить. Здесь царят законы войны. Против нас зреют заговоры. Олигархи Ирекса планируют переворот в Лохосе. Их поддерживает тиран Мессаны. Могущество рождает зависть.

— О, этот урок при твоем дворе я усвоил даже слишком хорошо.

— Чего ты хочешь? — вздохнул Даммекос, не зная, что еще сказать насупленному приемышу. — Чтобы я тебя ненавидел? Ведешь себя так, словно нарываешься на мою ярость. Но этого не будет. Я так не могу. Неужели ты не видишь, как я восхищаюсь твоими успехами? Я горжусь тобой так же сильно, как и любым из моих детей.

— Ты восхищаешься мощью, которую я даю тебе. Ты гордишься мной, но это всего лишь отражение твоей собственной гордыни! Пертурабо повысил голос. Его мощные, увеличенные вдесятеро и похожие на лопаты, руки привыкшего к труду человека сжались в кулаки. — Каждое мое начинание ты пытаешься обратить на войну. Только на войну! Мой интерес к языкам ты направляешь на взлом вражеских шифров. Мои архитектурные изыскания идут только на строительство башен и стен. Математику бросают на создание и совершенствование орудий смерти! Но при этом ты выставляешь мои способности как нечто понятное и естественное — раннее созревание, только и всего, будто я обычный, просто очень даровитый ребенок!

Он возвышался над приемным отцом. Под одеждой бугрились колоссальные мускулы.

— И так всегда, что бы я ни делал! Хоть это! — Он схватил макет изящного моста и раздавил его в кулаке. — Или это! — Следующим Пертурабо скомкал чертеж общественной бани. — Или это! Это, это, это, это! — Он разметал по полу ворох скрученных свитков.

У некоторых сломались скрепы, и они развернулись. Новые виды транспорта, более безопасные водяные системы, медицинские инструменты — его ярость обнажила все.

Даммекос отпрянул. Пугающе черные зрачки сына расширились, пожирая лед радужной оболочки.

Пертурабо разразился свирепым смехом, полным отвращения к самому себе.

— Трусость позорит тебя. Если бы ты верил в меня, то не боялся бы. Я поклялся тебе в верности до самой смерти, но большего от меня не жди. Я буду твоим оружием, как ты того желаешь, но на этом все.

— Ты не можешь прожить жизнь в одиночестве, — горько сказал тиран. — Однажды ты это поймешь.

— Почему же? — огрызнулся Пертурабо. — Других, подобных мне, нет. Я всегда был один. Я не твой сын, и мне не нужна любовь. Логика не строится на любви — лишь на причинах и следствиях. Я нужен тебе, и поэтому ты лжешь.

— Я никогда не лгал тебе. Да, использовал, — признал Даммекос, — но таков порядок вещей. От этого я не стал любить тебя меньше.

Злость Пертурабо унялась так же быстро, как вспыхнула, и он с сожалением обвел взглядом свои разбросанные творения.

— Ты лжешь всем остальным, так почему я должен тебе верить? У меня есть отец, и однажды он придет за мной.

— Откуда ты знаешь?

Пертурабо прожег тирана уничижительным взглядом, отчего в душе Даммекоса всколыхнулась печаль, а затем поднял взгляд на крышу. Где-то там, в небесах, он что-то видел, но никогда открыто об этом не говорил. Мильтиад рассказывал, что, когда нашел мальчика, тот спросил, видит ли он «звездный вихрь». Больше Пертурабо об этом не упоминал. Несколько раз Даммекос пытался вытянуть из него правду, но в изворотливости его приемный сын был так же хорош, как и во всем остальном.

— Просто знаю.

— Стало быть, ты веришь.

— Ничего подобного. Я не верю ни во что, до чего не могу дойти умом. Я — необычный человек. Кто-то затратил немало сил, чтобы создать меня. Спроектировать. И глупо полагать, что он просто бросит то, во что вложил столько времени и знаний. Творец непременно будет искать свое детище. — Юноша-великан вновь сосредоточился на рисунке. Помедлил немного, а затем неожиданно сдернул лист со стола. Крепившие бумагу кнопки вылетели из дерева и посыпались на пол мансарды. Пертурабо старательно разорвал чертеж на мелкие кусочки, пробормотав себе под нос: — Не годится.

— На такое никто не способен! — бросил Даммекос.

— Способны, — возразил он. — Черные Судьи, например, вполне могли бы.

— Думаешь, тебя создали эти чудовища?! — шокировано воскликнул тиран.

Пертурабо оставил вопрос без внимания. Он методично убрал со стола обрывки бумаги и, закрепив другой лист, вновь принялся за работу.

Даммекос еще некоторое время наблюдал за приемным сыном. Пертурабо верил — в свой разум, науку, искусство. Вера нужна человеку, когда он боится, и этот мальчик не был исключением. Неукоснительная приверженность логике была всего лишь ширмой, фальшивой стеной в цитадели его мозга, и что бы Пертурабо ни говорил, он чувствовал страх. Иначе откуда в нем такое упрямство?

Пертурабо боялся звездного вихря.

Тирана захлестнуло внезапное дурное предчувствие. Люди считали физическую мощь и блистательный интеллект главными достоинствами Пертурабо. Даммекос же видел его иначе. Приемного сына он ценил в первую очередь за абсолютный прагматизм, в основе которого лежала холодная вера в разум. Она происходила не из жестокосердия или бесчувственности, а из искреннего стремления к порядку любой ценой. Страх Пертурабо перед тем, чего никто больше не видел, был трещиной в камне этой убежденности, тем изъяном в фундаменте, из-за которого рушились даже самые могучие крепости. Даммекос был человеком своего места и своей эпохи — эгоистичным, коварным, порой жестоким, но и мудрым. И он боялся дня, когда вера подведет его сына — а такой день непременно наступит.

В зал Плеимод битком набились олимпийцы. Они пировали как боги, развалившись на низких ложах и уплетая баснословно дорогие деликатесы. Танцоры под музыку лавировали между кругами лож, ловко расчерчивая своими длинными лентами воздух над головами и блюдами гостей. Люди заливались хохотом и радостно хлопали в ладоши, когда широкие шелковые полосы проносились перед чьей-то рукой, потянувшейся было за очередной изысканной закуской, или игриво ласкали более распутных из них. Подобная легкость была редкостью в обществе, окружившем себя камнем, от чьей тяжести никуда не деться. Крепостные стены давили на людей повсюду — ненавязчиво, но неотступно.

— Пертурабо все это не нравится, отец, — заметил сын Даммекоса Геракон и кивнул в сторону сводного брата-гиганта.

Семья тирана восседала за ломящимся от яств столом на невысоком помосте в середине зала, где все могли лицезреть их богатство. Их обслуживали только наемные работники, а не илоты, и пили они из восхитительно красивых медных кубков, отделанных золотом и платиной.

— Я вижу, но в отличие от тебя, сын мой, мне хватает ума не говорить об этом вслух, — Даммекос улыбнулся и помахал рукой Энану Тульку, одному из двенадцати городских логосов. Он говорил легко и задорно, будто рассказывал шутку, но в его словах, сокрытых за музыкой авлосов и кифар, не было ни капли веселости. — Между нами не может быть разногласий. Отчужденность — что мишень для клинка убийцы. Хоть ты мой первенец, для тирании в тебе недостает хитрости. Так что прикуси язык.

Геракон попробовал ответить на отцовскую улыбку, держа лицо, но, съежившись, лишь поморщился, как шавка, ужаленная болотным аспидом.

Даммекос между тем обменялся любезностями с Мондаком Эвменом, третьим логосом. Тот был родом из Ирекса и среди коллег небезосновательно прослыл белой вороной и грубияном. Тиран приблизил Эвмена к себе, дабы напомнить остальным одиннадцати, что их положение во многом зависит от его воли. Геракон таких тонкостей не понимал. Андос соображал лучше, но для короля он был слишком добросердечным. Из трех родных детей Даммекоса лишь дочь Каллифона могла принять бразды правления — к великому стыду отца. На Олимпии бывали тираны-женщины, но чтобы в Лохосе — никогда.

Геракон был прав насчет Пертурабо. Даммекос уголком глаза наблюдал за ним поверх разделявшей их горы еды. Другие подростки превращали свои церемонии Наречения в разбитные гулянки. Им прощалось непристойное поведение — напротив, иного от них и не ждали. В этот день они вступали в новый этап своей жизни — когда еще взрослые аппетиты могут найти выход в юношеских глупостях? Так что поэтические экспромты, пьянство, распутство, состязания в силе и прочее в том же духе лишь приветствовалось.

Пертурабо все это было чуждо.

Он лежал на изготовленном специально для него трапезном ложе и сердито смотрел на окружающую развязность. С его лица не сходило выражение счетовода, вынужденного присутствовать на роскошном торжестве у обнищавшего короля и подбивать цену каждого фрукта и куска мяса. Он уже перестал твердить Даммекосу, скольких бедняков можно было бы ими накормить, но явно не перестал об этом думать. Тиран лишь надеялся, что он хоть на один день изменит своей угрюмой натуре, но понимал, что надеждам сбыться не суждено.

«Пора заканчивать».

Пертурабо никогда не впишется в образ олимпийца. Даммекос уже начал мириться с тщетностью любых попыток, но даже так короткая речь, которую ему предстояло произнести, пугала его больше многих прежних.

Тиран Лохоса встал с трона. В тот же миг музыка умолкла на подъеме, а из раструбов железных карниксов, выполненных в виде злобно оскаленных божьих голов, грянули фанфары.

— Сегодня день Наречения моего приемного сына! — объявил Даммекос.

Собравшаяся знать радостно оживилась. Пертурабо, может, и не любили, но уважали, а вино и страх любого человека могут заставить кричать громче.

— Он живет с нами уже десять лет. И хотя день его рождения остается такой же тайной, как и многое другое в нем, мы полагаем, что сегодня, в юбилей его пришествия, моему сыну исполняется шестнадцать. Сами же видите — настоящий мужчина! — Снова улыбки. Никому и в голову не пришло бы сомневаться в сказанном. Пертурабо был подлинным исполином, выше и крупнее любого человека за всю историю Олимпии, с лицом и бородой тридцатилетнего генерала. — Наш дар богов достиг совершеннолетия, а значит, пришло ему время взять имя, каким его будут помнить во веки веков.

На протяжении всей речи Пертурабо буравил короля немигающим взглядом. Даммекос обернулся и со всей теплотой, какую только сумел в себе отыскать, посмотрел прямо в его холодные глаза.

— Приемный мой сын, прежде чем ты сделаешь выбор, я хочу сообщить еще кое-что. Я решил официально принять тебя в мою семью — не только в знак твоего великого потенциала… — Даммекос облизал губы. Его голос окреп, в нем зазвучало железо. Он заставит упрямого мальчишку принять традиции, — но также и в знак великой любви, что греет наши сердца. Честь тебе, сын мой!

Тиран воздел и осушил кубок. Аристократы последовали его примеру, наперебой выкрикивая слова поддержки. Не сводя глаз с Даммекоса, Пертурабо тоже поднял кубок и сделал маленький глоток. Каллифона ласково улыбнулась новообретенному брату и коснулась его руки. Геракон насупился. Андос вежливо похлопал в ладоши.

— Что ж, пора! — провозгласил Даммекос. — Пора тебе выбрать имя!

— Имя! Имя! Имя! Имя! Имя! — принялась распевно скандировать толпа.

Люди ударили по столам своими питьевыми сосудами из бесценных металлов и начали топать сандалиями по мраморному полу. Под этот торжественный гром через толпу словно проплыли пять жриц, облаченных с головы до пят в черные шелка, что волнующе льнули к телам. Их лица покрывали золотые маски Гефоны, рогатой богини жизни, оставляя на виду лишь глаза. Ведущая служительница несла серебряный кинжал и золотую чашу.

Они встали перед Пертурабо, который, даже откинувшись на массивном ложе, головой доставал им до плеч.

— Поднимись! — потребовала жрица. В зале воцарилась тишина.

Нарочито неспешно юноша отставил в сторону кубок и выпрямился во весь свой внушительный рост. Рядом с ним жрицы, слуги божественных сил, выглядели детьми.

Две женщины подняли руку виновника торжества над чашей своей предводительницы. Та прижала острие кинжала к его ладони и посмотрела в его заросшее лицо.

— Ты достиг возраста, когда должен выбрать имя. Кровь закрепит его.

Пертурабо уставился на женщину.

— Сын мой, — подстегивал Даммекос, — как ты хочешь, чтобы тебя вписали в священные анналы нашей семьи?

Великан окинул взглядом зал.

— У всего есть природа, и она непреложна. Вещество можно временно изменить с помощью тепла или сплавить с другим веществом, создав третье. Ему можно придать другую форму под воздействием силы или химикатов. Так, камень режут и складывают из него стены. Серебро и золото объединяют в электрум. Из железа куют оружие и плуги, а воду разогревают до пара.

Но камень остается камнем. Серебро и золото можно разделить кислотой. Железо — перековать или заржавить в пыль, но оно не перестанет быть железом. Пар конденсируется обратно в воду. Природа неизменна. Вы ждете, что я выберу имя, которое почтит кого-то из ваших древних героев — Эйдракоса или, возможно, Ракатора. Но я не могу принять эти или чьи-либо другие имена, ведь я — не они. Я — Пертурабо. Мальчиком я был Пертурабо и мужчиной им же останусь. Мое имя — это я, и я есть мое имя.

Юноша обратил глаза к женщине. Клинок в ее руке дрожал.

— Режь, — повелел он. — Пусти кровь Пертурабо, ибо так меня зовут.

Геракон кисло улыбался. Даммекос увидел, что Каллифона прошептала себе под нос: «Ох, Пертурабо».

Жрица в нерешительности бросила на короля Лохоса вопросительный взгляд. Пертурабо — не олимпийское имя. В зале повисла напряженная тишина.

Тиран спрятал разочарование за непринужденной улыбкой.

— Он вправе выбрать собственное имя. Мой сын не похож ни на кого из нас. Если он называет себя Пертурабо, так тому и быть. За моего сына, Пертурабо! — воскликнул он.

— Пертурабо! — вторили ему дворяне. Получилось весьма сдержанно.

Главная служительница полоснула кинжалом по руке молодого человека. Навернулась кровь, но рана быстро закрылась, и в чашу упала одна-единственная капля.

— За сим я нарекаю тебя Пертурабо, — провозгласила женщина.

И вместе с жрицами поспешила убраться подальше.

Юноша продолжал хмуриться, но Даммекосу показалось, что за мгновение до того, как гигант снова сел, на его лице промелькнула улыбка — мимолетный лучик, что исчез, не успев показаться, как рыба у поверхности воды.

Глава восьмая:

Прочность Железа

999. М30

Голгис, пролив Вульпы, Глубины Сак’трады

Дантиох пребывал в каталепсическом сне, когда сработала тревога. Оба полушария его мозга моментально пробудились, но, пока они координировали работу, Барабас испытал краткий миг диссоциации и не мог прийти в себя: тело реагировало медленно.

— Привратник, отчет.

Вокс затрещал, смазывая слова, будто отработал уже пять сотен лет:

— Кузнец войны, вы должны немедленно прибыть в командный центр. Враг вернулся. Точную численность определить не удается.

— Вастополь, это ты? — спросил Дантиох.

Вастополь был воином-поэтом 14-й гранд-роты и потому освобождался от караульной службы.

— Арденд совсем плох, мой повелитель. По словам апотекария Мальцора, у него отказывают дары. Я вызвался подменить его.

— Уже иду.

В осаде воины гарнизона спали прямо в доспехах, так что Барабасу не пришлось долго собираться. Он подхватил шлем и болтер с оружейного столика, захлопнул дверь и выбежал в коридор.

Значит, у Арденда проблемы с имплантатами. Что ж, он такой не первый. Дарованные Императором органы космодесантников отказывали повально. У одних воинов падало зрение, другие жаловались на проблемы с суставами и слабость в мышцах, а третьи не могли удержать паек в желудке. Каждую ночь в систему прибывало все больше хрудов — после победы Железного Владыки на Гуганне тонкая струйка мигрантов превратилась в потоп, высасывавший силы из людей Дантиоха. Он уже не сомневался, что скоро они начнут умирать от старости как простые смертные.

«Смертные, — промелькнуло в голове. — Теперь мы все смертные».

По всей крепости выли сирены. Из каждого коридора доносился беглый топот бронированных ног. Воздух гудел от шума тяжелых генераторов, питавших энергией орудийные батареи и пустотные щиты. Уши Барабаса, всегда остро чувствовавшие настрой механизмов, улавливали сбои в рабочем ритме колоссальных установок. Машины страдали ничуть не меньше людей.

Левая нога доспеха щелкала на каждом третьем шаге, напоминая о медленном, но неумолимом износе деталей, которые уже не получится заменить. Железные Воины являлись экспертами в вопросах снабжения, и огромные склады крепости ломились от запчастей, но они тоже были подвержены старению по вине темпораферроксов и портились так же быстро, как и используемые. Два дня назад кузнец войны распечатал хрупкий контейнер с волоконными кабелями — судя по маркировкам, сошедшими с конвейера не далее как четыре месяца тому назад. Все до единого оказались ни на что не годны.

— Получаем сведения о крупном темпоральном вихре в южном полушарии неба. Множественные незначительные проникновения на пятнадцати уровнях.

Шлем Дантиоха пискнул, принимая данные от Вастополя.

— Я отправляюсь на восточную стену — хочу лично взглянуть на феномен. Ждать моих приказов.

— Будьте начеку, кузнец войны. Фиксируем множественные контакты на вашем пути.

Дантиох вызвал флот на орбите — четырнадцать кораблей разных классов. Все они были построены на совесть и хорошо переносили ночные приливы энтропийной энергии, в отличие от экипажей. Суда чужаков не могли открыто тягаться с имперскими боевыми кораблями, но любое столкновение с ними для людей оборачивалось старением, немощью и смертью. Силы флота, как и гарнизона, таяли с каждой ускорившей бег секундой.

— Начинается новая ночь, братья-капитаны, — передал он по воксу. — Держитесь на расстоянии, к вражескому темпоральному пузырю не приближайтесь. Мы и так потеряли слишком многих.

Не дожидаясь ответа, Барабас отключил связь и вывел на визор шлема схему крепости для поиска ближайших отделений.

— Золан, ты рядом со мной. Присоединяйся.

— Как прикажете, кузнец войны, — отозвался сержант.

Дантиох быстро сверился с расположением его пугающе поредевшей гранд-роты. Из полутысячи высадившихся на планету легионеров осталось около трех сотен. С Железными Воинами также прибыло свыше двух тысяч солдат штрафной ауксилии, но большинство их погибло в первом же бою с хрудами: за считанные мгновения они ссохлись до скелетов и рассыпались прахом на глазах Барабаса.

Остаток флота он послал на Крак Фиорину, планету на другом краю пролива, под начало капитана Чалкса. Сейчас, скорее всего, ни его, ни кузнеца войны Калкуна на Стратополах в живых больше нет. В первые дни миграции оба докладывали о вторжениях хрудов, а вскоре астропатическая связь оборвалась.

Дантиох на бегу раздавал приказы: требовал готовить орудия, направлял ремонтные команды к южной стене, настраивал подчиненных на битву. Он вышел к т-образному перекрестку. Шесть недель назад, когда ход только закончили, серый камень выглядел чистым и идеально обточенным. Теперь он покрылся ямками и постоянно крошился.

Где бы ни проходили хруды, они везде оставляли следы.

Поначалу ксеносов появлялось так мало, что по причиненному урону Дантиох сумел вычислить радиус воздействия их энтропийных полей — около полутора метров. Теперь он понимал: то были просто разведчики, своего рода следопыты.

Возможно, их миграционным флотам система Голгис приглянулась по той же причине, по которой кузнецу войны приказал ее захватить Пертурабо — она охраняла пролив, служивший надежным коридором через Глубины Сак’трады. Маленькие холодные звезды этого региона отличались нестабильностью и склонностью к непредсказуемым выбросам высокоэнергетических частиц.

Но зачем хрудам заявляться в крепость, да еще в таком количестве? Зачем им вообще покидать свои корабли? Какой им прок от короткого подземного водотока? Так много вопросов, и ни одного ответа. Никто не знал, как именно путешествуют хруды и почему само их присутствие столь катастрофически влияет на время и пространство. Возможно, отступая, они целенаправленно били по крепости в отместку за свои разрушенные обиталища. Возможно, Железные Воины просто стояли на пути их непредсказуемой миграции. Обе теории могли оказаться в равной степени как верными, так и ложными, безо всякой возможности сказать наверняка. Тайн вокруг хрудов ничуть не меньше, чем проблем.

Отделение Золана неотступно следовало за кузнецом войны. От двадцати космодесантников осталось всего шестеро.

— Будь готов, — предупредил Дантиох. — Намечается что-то серьезное.

Так точно, — откликнулся сержант. Его гнев последних дней исчез, вытесненный стальной бдительностью Железного Воина, на стене встречающего врага.

Легионеры вышли к Портис Майора — главному проходу к восточным укреплениям, где крепость выступала из горы на суровый ландшафт Голгиса. В створки ворот была вделана дверца поменьше. Дантиох потянулся было к панели управления и вдруг увидел, как по металлу расползается ржавчина. Жуткий холод обжег плоть даже сквозь латную перчатку, и он отдернул руку.

— Назад!

Пространство и время начало лихорадить. По словам технодесантника Таварра, воздействие темпораферроксов на окружение сравнимо с тем, что наблюдается у горизонта событий черной дыры, но Барабасу еще не довелось побывать вблизи звездного вихря, чтобы самому проверить эту гипотезу.

Одновременно поднялись полдюжины болтеров. Дантиох ударил по кнопке открытия двери, держа собственное оружие наготове. Проникавшее сквозь створки темпоральное поле коснулось его ноги, и кузнец войны ощутил зудящее покалывание.

Дверь резко, будто в судороге, распахнулась. Проем загораживал одинокий хруд. Хотя его истинные формы скрывал вихрь деформированного времени, было ясно, что ростом существо превосходит смертных, но недотягивает до космодесантников. Сквозь прорехи в искажающем поле Барабас заметил грязные лохмотья на теле монстра, некое подобие оружия в его когтистой руке и лицо с выпученными глазами, почти полностью черными от огромных зрачков.

Железные Воины моментально открыли огонь. Ксенос хлопнул свободной рукой по чему-то у себя на боку, и время сбилось с бега на вялое волочение. Дантиох отчетливо увидел каждый болт — они в воздухе двигались медленнее, чем в баллистическом геле, который использовался на стрельбищах в кузнях. У большинства стремительно выгорел разгонный заряд, а боевая часть дала осечку. Из тех немногих, что проникли за защиту чудовища, ни один не попал в цель. Сама ткань Вселенной исказилась вокруг них, и снаряды исчезли во вспышках смещенной реальности.

Оружие хруда с шипением выплюнуло заряд. Мерцающий сгусток поразил в грудь одного из легионеров Золана. Воин сгорел внутри своего доспеха, истошно молотя руками, пока плазма пожирала его плоть. Линзы шлема треснули и разлетелись, выпустив наружу черный дым и две струи булькающей жидкости, что потекли вниз по щекам.

Отбросив болтер, Дантиох выхватил силовой меч, и в это мгновение враг бросился к нему. Прикосновение темпораферрокса было подобно хватке самой смерти; Барабас ощутил, как жизнь покидает его тело. Содрогнувшись от боли, он отпрянул на нетвердых ногах.

Позади раздался крик:

— Защитить кузнеца войны!

Двое Железных Воинов бросились на чудовище. Тварь омерзительно возопила, Барабас покачнулся. Его силовой доспех обжигающе раскалился.

Легионеры быстро расправились с хрудом. Энтропийное поле мигнуло, давая мельком рассмотреть причудливую анатомию ксеноса — гибкие руки и ноги, длинную шею, детское лицо со жвалами у нижней челюсти, — прежде чем тело растеклось лужей зловонной жижи.

Один из спасителей Дантиоха, шатаясь, вернулся в строй. Другой остался лежать на полу. Его шлем насквозь проржавел, обнажив ссохшееся, как у древней мумии, лицо.

В процессе охлаждения броня кузнеца войны посвистывала, скрипела и дребезжала, а на голом керамите руки образовалась патина. Он сжал кулак. Кости противно терлись друг о друга, мышцы отозвались болью.

Барабас жестом приказал свои людям двигаться дальше, и они бросились в объятия леденящей ночи.

Голгис обладал крайне бедной водной системой, а потому небеса были чисты. У планеты не было спутников, которые смягчили бы мрак, и обычно ей светили лишь звезды, но этой ночью они тонули в ярком сиянии вращавшегося в небе ореола, источавшего губительную энергию и тянувшего силы из легионеров. Голова Дантиоха раскалывалась, но он нещадно заставлял себя смотреть и запоминать, о чем ему предстоит докладывать примарху.

По текучей поверхности вихря плыли темные пятна — корабли хрудов. Целый флот, способный убить звездную систему одним своим присутствием.

— На укрепления! — болезненно выговорил кузнец войны. — Живо!

Мир содрогнулся, как от удара. Крупным передвижениям ксеносов всегда сопутствовали землетрясения и звездные вспышки.

Гора над крепостью являла собой головокружительный узор из черных расщелин и темно-серых гребней. Стена примыкала к ней на изгибе склона; там, в камне, была вырезана дверь, а над ней возвышался массивный силуэт дозорной башни.

Смертоносное излучение омывало Железных Воинов. Их конечности слабели, доспехи разъедала ржавчина. До парапета в десяти метрах от двери они добрались на сотню лет старше, чем покинули крепость.

— Так плохо еще никогда не было, — задыхаясь, произнес Золан. — Их, должно быть, миллионы.

— Равнина! Смотрите на равнину! — крикнул один из легионеров с нотками паники в голосе.

Там, на пыльной пустоши, возникло переливчатое мерцание, подобное отражению небесного вихря; один даже взгляд на него причинял боль. Из-за серебристой пелены света, напоминавшей выполненный в негативе пикт-снимок, явилась орда хрудов. Их было столько, что они казались скорее выплеснутой на равнину жидкостью, нежели скопищем отдельных тел. Реальность вокруг них пустилась в лихорадочную пляску, истязаемая чудовищной энтропийной аурой. У ее границы сгущаемые атмосферные газы превращались в углеродные снежинки, которые уже на полпути к земле исчезали в дрожи раскаленного воздуха.

Бесшумно, словно армия призраков, хруды подступали к пустотным щитам крепости. Ожили орудия в стенных амбразурах, наводя стволы на цели и готовясь к стрельбе. От гула мощных генераторов тряслись камни.

От орды отделилась группа ксеносов — они выдвинулись вперед и приблизились к едва заметной переливчатой преграде. В момент контакта щит вспыхнул ослепительно ярко, подарив Голгису больше света, чем он получал за тысячу лет, а громогласный трескучий хлопок возвестил о крушении выгоревшего силового барьера. Содрогнулась вся гора.

— Генераторы перегружены, — сообщил Золан. — Как такое возможно?

— Возможно, невозможно — кто знает? А смещать время в варп, по-твоему, возможно? — возразил Дантиох. У него разболелось горло. — Они используют саму жизненную силу Вселенной как оружие. Пустотные щиты их не остановят — только воля и железо.

Тонкая черная линия из тел мертвых хрудов, своим видом напоминавших выброшенные волной на берег мерзкие склизкие водоросли, очертила границу рухнувшего силового купола. Остальные ксеносы еще мгновение выжидали, а после вновь двинулись вперед сплошной массой. Стягиваясь наконечником стрелы к одной точке, они бесцеремонно топтали останки своих сородичей.

— Вот и все, — произнес Дантиох. — Они прошли внутреннюю отметку.

— Прямо в зону поражения, — добавил Золан. — Мы, может, и умрем, но заберем их с собой.

Подали голос крепостные орудия, и со стен сорвался шквал огня, разгоняя темный свет темпораферроксов. Снаряды ливнем сыпались на мерзких существ, в большинстве своем не причиняя никакого вреда — либо портилась взрывчатка, либо отказывал механизм детонации. Некоторые при падении давали лишь слабый хлопок, а какие-то вовсе разлетались хлопьями окисленного металла прямо в воздухе. Те, что срабатывали должным образом, убивали сотни чужаков, но орда была настолько многочисленной, что проглатывала артобстрел, как океан проглатывает камни.

Дантиох отдал всеобщий приказ отражать нападение, и стену заполонили Железные Воины с оружием наготове. Команды поддержки установили тяжелые дальнобойные пушки и накрыли огнем существ на подступах.

— Приготовиться! — крикнул Барабас.

Дыхание давалось ему с трудом, а першение в горле становилось невыносимым. Он попытался прокашляться, но стало только хуже.

Звук трех сотен одновременно передернутых болтерных затворов перекрыл даже грохот бомбежки.

— Разбирайте цели! — скомандовал кузнец войны.

Но хруды и не думали приближаться к стенам. Примерно в четырехстах метрах от крепости они начали погружаться в землю, пропадая из виду.

— Они идут к водотоку, — догадался Барабас. — Всем быть начеку, высматривать вражеских солдат!

Он пристально следил за безмолвной черной массой. Хруды не пытались атаковать в лоб, вместо этого один за другим ныряя в скалистую почву. Железный Воин перегнулся через парапет и посмотрел вниз. Камень крошился по направлению течения подземной реки. На южной стене все будет еще хуже.

— Почему они медлят? — хриплым голосом спросил Золан. — Нам их не одолеть, но я не прочь угостить тварей металлом.

— Им это не нужно, — сказал Дантиох.

В его ухе затрещал помехами вокс. Разобрать слова не получалось, но источник их был очевиден. Кузнец войны поднял глаза к небу.

— Они собираются атаковать на орбите, — сказал он. — Значит, скоро выступят против нас и здесь.

Волна хрудских кораблей расплывалась в разные стороны на отдельные неясные силуэты, как вдруг небо прочертила молния. Небо планеты на мгновение расцвело пурпурным сиянием, когда верхние пустотные щиты крепости поглотили энергию экзотического оружия.

Из толпы хрудов по оборонительным батареям ударили копья света.

— Орудийным расчетам сосредоточиться на местах залпов, — прокричал Дантиох и закашлялся от усилия.

Из мерцающей пелены возникли новые чужаки, и теперь это были исключительно солдаты, окруженные странными огоньками. Также в толпе на гибких конечностях ковыляли странного вида шагоходы, половина из которых была вооружена похожими на луковицы пушками. Выходя на дальность атаки — всего в нескольких метрах от световой завесы, — они падали на землю и открывали огонь. Тускло переливавшиеся энергетические дуги лизали стены, срезая стволы орудий и обрушивая опоры дождем раскрошенного камня.

— Как-то у них все не так… Зачем посылать гражданских перед солдатами? — непонимающе спросил Золан.

— Энтропийное поле. В таком количестве они убьют нас вернее любого оружия, — объяснил Дантиох. Каждая секунда ложилась на плечи тяжестью целого десятилетия.

Он сконцентрировался на донесениях, от которых разрывался вокс.

— Кузнец войны, хруды в крепости! — сообщало первое.

За ним последовала еще дюжина, и все прорывались сквозь шум лихорадочного боя.

— Говорит сороковой. Они ломятся в ворота.

Выяснить подробности Дантиох не успел — идентификационная руна сержанта мигнула и пропала, сменившись траурной алой меткой смерти.

— Ворота! — скомандовал Барабас и указал обратно на путь, каким десантники поднялись на стену, как вдруг створки вылетели наружу.

Ударная волна, что смела их, несла и крошечные фигурки легионеров. Тела перемещались в воздухе абсолютно неестественно, а летевшие за ними осколки металла падали будто в замедленной записи. Мертвецы из сорокового отделения еще не успели коснуться земли, а на восточную стену уже хлынули ксеносские солдаты. Едва уловимые, словно черные лоскуты ткани в полночных водах, они казались бесплотными духами — в отличие от их оружия. Зеленое пламя, скачками проносившееся по реальности, сбивало Железных Воинов с ног, окропляя камень дождем расплавленного керамита и адамантия, а легионеры реагировали слишком медлительно, заторможенные навалившимся возрастом.

— Огонь! — приказал Дантиох.

Его голос охрип. Вокруг расползались упадок и разруха, словно база долгие тысячелетия стояла заброшенной. Гладкий тесаный камень покрывался эрозийными бороздами. Металл ржавел и ломался. Биение механического сердца крепости запиналось, и отовсюду звучали сигналы тревоги. Пока одна группировка хрудов наступала от ворот, другие штурмовали малые выходы на стены.

— Враг проник на все уровни, — спешно передал по воксу Вастополь.

— Определи численность! — рявкнул Дантиох, силясь перекричать отрывистый вой темпорального оружия хрудов и ответный грохот болтеров.

— Кузнец войны… Я не могу это сделать, даже приблизительно. Их слишком много. Авгуры отказывают по всей области боя.

Дантиох выругался. Легионеры оказались на стене как в западне. В горном склоне открывались служебные двери, но из них появлялись не космодесантники, а новые хруды. Тяжелые орудия Железных Воинов умолкали одно за другим, а сами бойцы слабели на глазах, изводимые тлетворным феноменом ксеносов. К тому моменту, когда чужаки подобрались достаточно близко, чтобы пустить в ход свои отравленные когти, бойцы первой шеренги уже едва держались на ногах. Счет жертв неумолимо рос.

Планету охватила новая мощная судорога. Голгис мучительно взвыл и стряхнул со своих пиков целые каменные пласты.

— Нам не победить, — внезапно вырвалось у Дантиоха.

Железные Воины опустили оружие.

— К дозорной башне, — отдал он новый приказ. — Здесь мы ничего не добьемся.

Космодесантники вновь сорвались с места. Их сабатоны тяжело стучали по каменной поверхности в такт с грохотом орудий, как роковой метроном, отмечавший каждый новый удар сердца, каждое мгновение жизни. Но хруды со своими энтропийными полями словно издевались над привычным течением времени. Крепость захлестывало смертоносное излучение, и легионеры старели прямо на бегу. Башенная дверь, врезанная в горный склон, находилась всего-то в конце стены — и во многих веках пути. Хриплое дыхание Дантиоха отдавало присвистом внутри шлема.

Толчки переросли в полноценное землетрясение, обрушив стену за спинами воинов. На равнине хруды-солдаты пересекли рубеж, где их мигрирующие сородичи исчезали под землей, и своим приближением постоянно усиливали темпоральное буйство. Космические десантники спотыкались и падали, ломая ослабевшие кости и разбивая на куски проржавевшие доспехи. Кто-то из легионеров в арьергарде еще отчаянно пытался бороться, но все их усилия пошли прахом, когда время начало буквально «перескакивать» мгновения, отчего фрагменты будущего стали вторгаться в настоящее.

Дантиох больше не бежал. Кузнец войны замер в смятении.

— Нам не победить, — повторил он.

И вновь сорвался с места. До входа уже было рукой подать…

Он потянулся к ней, но внезапно обнаружил себя вскакивающим с кровати под визг сирен, вырвавший его из дремоты.

— Привратник, отчет.

Барабас мотнул головой, отгоняя прошлое, и сосредоточился на настоящем — двери дозорной башни. Потоки времени увлекали его, словно бушующий океан, что затягивает на глубину, откуда уже не выплыть. И ведь это не иллюзия, все происходит на самом деле, и Железные Воины вокруг него исчезают из бытия в таком же круговороте истерзанного пространства и времени.

Они гибли десятками. Дантиох врезался в дверь. Панель запирающего механизма сбивчиво мигала. Железный Воин лягнул ее, погнув изъеденную местами до дыр поверхность, и занес было ногу для второго удара, но в этот момент силы оставили его и ступня лишь скользнула по металлу.

Сами укрепления звенели от пронзительного, леденящего кровь визга исчадий преисподней, по звуку почти неотличимого от залпов их оружия.

— Мелта! — сквозь сильную отдышку потребовал кузнец войны. Он был измотан до предела, а вопли хрудов звучали все ближе.

Кто-то сунул в протянутую руку термальный заряд. Дантиох припечатал его к двери и отошел. С взрывом ощущение временного сдвига усилилось еще больше. На мгновение Барабас утратил понимание того, где находится, швыряемый взад-вперед по течению собственной жизни…

Ласковое прикосновение холодного ветра заставляет вздрогнуть. Земля у босых ног круто ныряет в глубокую долину, а на дальней стороне ущелья в тумане виднеются очертания горы. У него мальчишеские руки, на теле — только грубая рубаха. Снизу доносится жалостливое блеяние — на уступе застряла молоденькая козочка. Сбитый с толку, он трясет головой, прогоняя мельтешащие перед глазами картины войны и образы чудовищ, и ловко пускается вниз по склону, чтобы спасти животное. Он должен спешить, иначе отец разозлится.

— Дантиох! — слышит он голос. — Кузнец войны!

Видение развеялось. Перед ним стоял Вастополь.

— Я… Я был на Олимпии… — выдавил из себя Барабас и заглянул в лицо собрата. — Ты состарился.

— Как и все мы. Что нам делать? Какие будут приказы?

Невесть как Барабас оказался уже внутри башни — высокого бастиона и управляющего центра крепости. Большинство здешних машин безнадежно сгорело, но технодесантник Таварр с методичностью ученого в своей лаборатории пытался восстановить все, что мог. Толстая пластальная дверь превратилась в дырявый кусок металлолома. Железные Воины заняли позиции у проема и высовывались из укрытий, чтобы пустить очередь в надвигавшихся по лестнице тварей. Хрудам предшествовала волна убийственного холода, сменявшегося невыносимым жаром, и внутри их смертоносных энтропийных полей даже камень начинал болезненно скрипеть.

— Они метят в кузнеца войны, — зарычал Золан. — Хотят извести его старостью.

— Брат! — окликнул Вастополь.

Лицо воина огрубело от морщин, которых не было еще утром.

— Снова идут! — крикнул сержант.

Дантиох сбросил оцепенение от приступа помутнения и мысленной командой включил аварийный маячок в доспехе. Крошечное устройство отправило сигнал «Железному стражу», его флагману на орбите Голгиса. Теперь в течение нескольких секунд за выжившими должны прибыть поднятые по тревоге «Грозовые птицы».

— Мы покидаем крепость, — объявил Дантиох. — Завалите дверь. Обратно мы не вернемся.

Золан кивнул и подозвал к себе подрывную команду. Пока товарищи гибли, прикрывая их огнем, легионеры размещали заряды, которые автоматически закреплялись на камне самоврезающимися болтами.

— Назад! Назад! — закричал сержант.

Визжащие солдаты-ксеносы запустили в проем длинные изворотливые руки и рванули на себя, сбив с ног, одного из защитников. Золан схватил боевого брата за руку в надежде удержать, но тщетно. Здорового Железного Воина не смогла бы побороть и целая толпа хрудов, но энтропийные поля высасывали из легионеров все силы, и свою жертву твари все-таки утянули на смерть.

— Взрывай, — приказал Дантиох.

В помещение брызнули скальные обломки, куски размером с кулак забарабанили по доспехам космодесантников, а крошка и клубящаяся пыль присыпали сверху груду камней, перекрывшую вход в зал управления.

— Здесь все тоже надо уничтожить. Не оставим им ничего, — сказал Барабас, указывая на еще работавшие системы.

Он открыл вокс-канал, глядя, как его измученные подчиненные ковыляют с места на место, раскладывая взрывчатку. Их осталось всего девять.

— Легионеры четырнадцатой гранд-роты, говорит ваш кузнец войны. Железо, которое не гнется, обречено сломаться. Мы отступаем. Все, кто может — пробирайтесь к посадочной площадке. Железо внутри!

— Железо снаружи.

Как же мало голосов ему ответило…

Железные Воины скрылись в облаке каменной пыли и огня.

Двигатели «Грозовой птицы» ревели, поднимая машину в небо. На экранах перед Дантиохом расстилалась удаляющаяся планета. Хруды нескончаемым потоком высыпали на равнины и исчезали в земле, уходя к своей таинственной цели. Воины чужаков заполонили стены, а их пушки продолжали молотить по крепости. На рокрите посадочной площадки лежали мертвые Железные Воины — многие умерли прямо на бегу, когда их тела окончательно сдались. С других участков базы взлетало еще несколько «Грозовых птиц», унося немногих выживших.

Из центра управления лишь четверым удалось добраться до спасительного челнока. Больше на призывы никто не ответил.

Таварр сидел, бессильно прислонившись к переборке, и тяжело, с присвистом, дышал. Вастополь выглядел немногим лучше.

Больше всех досталось Золану. Сержант бился до самого конца, и лишь когда он оказался в чреве «Грозовой птицы», ноги подвели его. Он рухнул прямо на закрывшуюся аппарель и больше не шевелился. Барабас сорвал шлем с головы Золана и теперь сидел рядом, держа друга за руку. Вдалеке от хрудов разум Дантиоха немного прояснился, и сильнее всей чудовищной тяжести приобретенных лет его голову клонил вниз стыд.

Он потерпел неудачу.

— Приготовить варп-двигатели к экстренному прыжку, — кузнец войны охрипшим голосом вызвал корабли на орбите. — Мы отступаем.

Золан чуть сильнее сжал его руку. На лице, которое от старости перестало напоминать человеческое, приоткрылись слезящиеся глаза.

— Ты сделал все что мог. Даже владыка Пертурабо не удержал бы крепость, — прошептал сержант.

— Ты был прав, мой друг. Нам следовало уходить гораздо раньше.

— Никто не вправе винить тебя, Дантиох. — Голова Золана опала набок. Говорил он слабо и едва разборчиво, словно во сне. — Отступать не в нашей натуре.

— Догматизм не означает мудрость.

— Попробуй объяснить это нашему примарху. — Ссохшимися губами Золан изобразил подобие улыбки.

Веки вновь опустились на его глаза.

Барабас наклонился к уху брата и прошептал:

— Из железа рождается сила. Из силы рождается воля. Из воли рождается вера. Из веры рождается честь. Из чести куется железо. Такова наша Нерушимая литания.

— И да будет так во веки веков, — с этими словами сержант испустил последний вздох.

На визоре шлема Дантиоха оставалось четыре идентификационные руны. Та, что принадлежала Золану, с траурным звоном мигнула и погасла.

Стих и шум от прохождения плотных слоев атмосферы — «Грозовая птица» вырвалась из хилой гравитационной хватки Голгиса. Тишина космоса подарила Дантиоху короткую передышку от войны, в которой невозможно было победить.

А впереди его ждала встреча с Пертурабо.

Глава девятая:

Убийство

824. М30

Лохос, Олимпия

— Брат, они чудесны, — восхитилась Каллифона.

Балкон ее покоев, поддерживаемый ступенчатыми консолями, сильно выдавался из боковой стены дворца, и с него открывался прекрасный вид на плато Стратиотов. Внизу, на изящно вымощенном декоративной плиткой парадном плацу, собиралась армия Лохоса. Выстроившиеся квадратами отряды солдат ждали, когда для смотра войск явится Даммекос, а между ними в холостом режиме урчали двигателями три дюжины боевых машин, созданных по проекту королевского воспитанника. На бронированных корпусах красовались свежие эмблемы, а широкие гусеничные траки вибрировали от мощи моторов.

— Ерунда, — без ложной скромности отмахнулся Пертурабо. Он знал, что способен на большее. — Я сделал, что мог, из того, что имел здесь.

— Они лучше, чем паровые сухопутные корабли других городов, — уточнила девушка.

— Спасибо, — произнес молодой человек, искренне польщенный. Сводная сестра была одной из немногих, чье мнение его действительно заботило. — Они принесут нам победу. Победа откроет больше ресурсов, что позволит создать машины лучше, а они приведут к…

— Новым победам, — закончила Каллифона, положив ладонь на его руку. Головой она едва доставала брату до локтя, поэтому пришлось приподняться. — Ты уже не раз показывал себя в битвах, и отцу давно следовало разрешить тебе с твоим блестящим умом заняться стратегией. Но все же я должна спросить, и поверь, вовсе не для того, чтобы обидеть тебя или позлить: ты правда считаешь эту войну разумной?

Лишь она одна могла открыто задавать подобные вопросы, не страшась рассердить брата. Необходимость потакать взрывному характера Пертурабо ее утомляла.

— Кардис нападет на нас, а их недавние демонстративные выступления против союза наводят на мысль, что произойдет это очень скоро.

— За их словами не обязательно кроется агрессия, — предположила девушка.

Внизу закричали опционы и декурионы, приветствуя Даммекоса, спускавшегося на площадь по застеленной толстым ковром лестнице. По дворцу, отражаясь от стен и поднимая стаи испуганных птиц, разлетелся громовой топот начищенных до блеска сапог.

Каллифона отошла от балюстрады и направилась к ложу у стены, где под навесом из разноцветного шелка были расставлены кушанья и напитки. Девушка окунула в жидкость пробоотборник — очередное изобретение приемного брата — и сверилась со шкалой. Убедившись, что вино не испорчено и не отравлено, она убрала прибор и наполнила кубок.

— Вы выбрали опасный путь. Если мы атакуем… — Дочь тирана пожала плечами.

— Когда мы атакуем, Каллифона, — поправил Пертурабо. — И ты меня не переубедишь. У Даммекоса уже руки чешутся.

— Хорошо, «когда». Завтра ты ввергнешь всю Пеллеконтию в войну, и пойдет она отсюда. Больше никто не будет доверять нам. О любых союзах можно забыть.

— Только если мы проиграем, — парировал он. — А этого не случится. В Кардисе находится единственный крупный источник меди на континенте. Его захват позволит мне создать машины куда более мощные, чем эти броненосцы на площади. Представь, что все наши солдаты вооружены не винтовками, а молниевыми пушками. Как тебе? Броня станет бесполезной. Стены многих городов устареют в одночасье.

— Сначала Кардис, а дальше что? — поинтересовалась Каллифона.

Пертурабо уставился вниз, где правитель Лохоса бродил между рядами бойцов, изучая их униформу и снаряжение. Технически все они были солдатами Даммекоса, но его собственнические повадки раздражали будущего примарха.

— Есть и другие вещества, которые можно превратить в еще более могучее оружие, — выдержав паузу, продолжил Пертурабо. Он тщательно подбирал слова, не уверенный, как много стоит говорить. — Вещества, способные к делению. Очень редкие. Древние люди опустошили недра планеты почти начисто, но особенно их интересовали именно такие расщепляющиеся элементы. Если я соберу их достаточно, то построю оружие столь огромной силы, что оно навсегда покончит со всеми войнами на Олимпии.

— Правда? — игриво воскликнула Каллифона. — Какой же ты умный!

Погружаясь в собственные мысли, Пертурабо становился глух ко многим проявлениям человеческого общения, включая юмор — если только ему не казалось, что его пробуют осмеять, и тогда уже просыпался его крутой нрав. Сам он к шуткам прибегал редко и использовал их как оружие в тщательно спланированном наступлении.

А сейчас он говорил серьезнее некуда.

— В Погребенной библиотеке я узнал многое, что и тебе пригодилось бы.

— Тебе так нравится копаться в старых развалинах. Семь лет уже. Пора найти новый повод для гордости.

— Ты слишком легко от этого отмахиваешься. — Пертурабо все еще наблюдал за Даммекосом. — Прочти книги, которые я там нашел.

— А кто сказал, что я этого уже не сделала? — с напускной застенчивостью пролепетала девушка. Брат наконец повернулся к ней лицом. Каллифона губами сорвала ягоду с виноградной грозди. — Знания, которые ты принес из города, перевернули всю нашу жизнь, и любому в здравом уме следует их прочитать.

Пертурабо довольно улыбнулся.

— Даммекосу не по душе умные женщины.

Он никогда не называл тирана отцом.

Каллифона состроила беззаботное личико.

— Не ты один в нашей семье любишь секреты. Хотя до тебя нам, конечно, далеко.

Пертурабо задумался.

— Дворцовая жизнь воспитывает некоторую… сдержанность. Возможно, ты думала, что я по своей натуре легко тут уживусь, но она, напротив, лишь еще больше отдаляет меня от вас.

Каллифона швырнула виноградину в голову приемного брата.

— Знаешь, в чем твоя проблема, Во? Ты просто образчик всех наших худших черт! Замкнутый, скрытный и высокомерный параноик.

Она говорила правду, но безо всякой злобы. И только ей он позволял называть себя «Во». Никто другой не рискнул бы сокращать его имя.

Пертурабо сдержанно улыбнулся сестре. Из всех родственников при дворе только с ней у него завязалось нечто, похожее на дружбу: их свели вместе общие беды, но с его недоверчивостью, не знавшей исключений, истинная близость оставалась маняще недоступной. Оба втайне сожалели об этом и мечтали о настоящей теплоте, но не могли ничего поделать. Как и всем в Лохосе, им оставалось лишь играть свои роли в великой трагедии жизни.

— Получится? — спросила Каллифона, с притворным безразличием разливая вино.

В огромных руках Пертурабо ее кубок сошел бы за наперсток, поэтому ему она наполняла другой, покрупнее. Такой вполне сгодился бы в качестве бадьи.

— Конечно. У меня есть верная стратегия. Даммекос полагает, что я делаю это на благо Лохоса, но он ошибается. Дело тут не в одном городе. Я иду на войну ради всей Олимпии. Есть ведь и другие миры, Каллифона, и пока мы разделены, мы уязвимы. Что если вернутся Черные Судьи? Или нагрянет кто-то другой? Мы должны быть готовы.

— Черные Судьи — всего лишь легенда, выдумка жрецов, — сказала она. — Темные братья богов. Говорят, в обмен на кровь молодых они присматривают за нами.

— Ты не хуже меня знаешь, что они — не выдумка. И они давно запаздывают с визитом.

Каллифона пожала плечами.

— Мне хочется думать о них как о чем-то нереальном.

— Думай как хочешь, но ты не можешь отрицать их существование. — Пертурабо отошел от балюстрады и взял со стола свое вино. — Но даже если ты докажешь обратное, то, уверен, согласишься, что лучше быть готовыми выступить единым фронтом. На всякий случай.

— Ты грезишь о недостижимом, брат, — сказала девушка. — Ты могуч, но Черные Судьи раздавят тебя, даже будь на твоей стороне все города и сатрапии Олимпии.

— Как знать. — Пертурабо кивнул и опустошил кубок. Его сосуд был впятеро больше сестринского, но, сколько бы он ни пил, алкоголь никак на него не действовал. — Лучше грезить и проиграть, чем цепляться за этот пагубный статус-кво. Я чувствую, что создан для чего-то куда большего, чем наша ничтожная Олимпия.

— Кажется, ты начинаешь верить в собственную легенду.

— Дорогая моя сестренка, я ни секунды не верю, будто я дитя богов. — Он поднял голову и посмотрел за границу навеса. Из труб заводов к небу тянулись столбы дыма. Где теплый воздух встречался с холодным, они опрокидывались, отчего верхние слои атмосферы оставались чисты. А за бесподобной синевой он различил тошнотворное кружение звездного вихря и дерзновенно уставился на него, словно наперекор зловещему присутствию. — Но я не с Олимпии, это точно.

— Ладно, — сказала Каллифона, подводя черту под их спором, и подняла кувшин. — Пусто! Сколько же ты пьешь? Принесу-ка я себе еще вина.

Пертурабо собрался подниматься.

— Давай я.

— О нет! — Девушка расплылась в улыбке. — Обойдемся без галантности. Тебе завтра предстоит битва, так что позволь сделать это мне.

Они были только вдвоем. Все знали, что пеонам доверять нельзя, но Пертурабо пошел дальше — он отказался держать кого-либо при себе и требовал, чтобы во время его гостевых визитов вся прислуга отсутствовала. Очередная странность, выделявшая приемного сына тирана среди ровесников.

Каллифона прошла через арку в свои покои, а Пертурабо вновь воззрился на город. Его боевые машины урчали работающими двигателями, и снизу поднимался запах горящих углеводородов. На краткий миг он испытал удовлетворение. Самые мирные моменты всегда предшествуют сражениям. Тогда ему еще не хватало самосознания или храбрости признать, что он предвкушал грядущее кровопролитие. Но однажды он поймет, что убийства дарят успокоение его мятущемуся сердцу, и с этим откровением придет горечь.

Едва уловимый шум заставил Пертурабо отойти от ложа.

— Каллифона? — позвал он.

Ответа не последовало. Он настороженно прислушался. Изнутри раздался тихий шорох — звук приглушенной борьбы.

Не медля ни секунды, Пертурабо ворвался в апартаменты сестры. Воин в маске обхватил девушку за горло и приставил кинжал ей к подбородку. Двое других стояли по бокам от него с оголенными клинками.

— Еще шаг — и она умрет!

— Сзади! — вскрикнула Каллифона.

Пертурабо обернулся и увидел двух мужчин, прыгнувших на него из-за арочных пилястров. Одного он отшвырнул взмахом руки, да так, что тот с переломанными ребрами отлетел и рухнул прямо на изукрашенный орнаментами шкаф. Второй же вонзил кинжал в плечо своей жертвы. Пертурабо зарычал от боли и шагнул назад, вырвав оружие из руки нападавшего. Растекавшийся от раны холод мог означать только одно — клинок был отравлен, и великана слегка повело. Между тем убийца отскочил подальше и, выхватив пулевой пистолет, трижды выстрелил в приближавшегося врага.

Его это не остановило. И даже не замедлило.

Боец провел опрометчивый выпад, целясь гиганту в висок, но в этот момент Пертурабо одной рукой схватил нападавшего за голову, поднял и взмахнул им, словно булавой. Вытянувшиеся от скорости ноги угодили в лицо одному из мечников, отчего тот кубарем покатился по полу. Второй рубанул клинком. Пертурабо блокировал удар предплечьем и сам так сильно лягнул противника в бедро, что у того нога выгнулась в обратную сторону. Мечник завизжал и рухнул как подкошенный.

Поворотом запястья Пертурабо сломал шею человеку, которого держал, и отбросил его. Бездыханное тело врезалось в стену, оставив багровое пятно. От яда кружилась голова, но на Олимпии не было такого токсина, который мог бы убить сверхчеловека. Оставшийся мечник уже оклемался и, разразившись боевыми кличами культа Танатов, ринулся на Пертурабо. Тот сместился в сторону и кулаком вогнал лицо врага прямо в череп.

Остался только убийца, схвативший Каллифону.

— Ни шагу больше! — рявкнул мужчина. — Твоя жизнь за ее.

Удивительный организм молодого человека уже нейтрализовал яд и затягивал раны.

— Нет, — сказал он. — Твоя за ее.

Пертурабо выдернул из плеча кинжал и метнул с такой скоростью, что убийца не успел отреагировать. Оружие вместе с рукоятью вошло в глазницу, а кончик лезвия пробил затылок. Каллифона оттолкнула руку своего плените-ля, чтобы тот, падая, не вспорол ей горло. Потирая шею, она крикнула:

— Этот еще жив!

Мечник со сломанной ногой отползал назад, сжимая раздробленную конечность здоровой рукой. Резкое болезненное дыхание сипело сквозь сжатые зубы.

— Неужели вы думали, что сможете одолеть в бою меня, Пертурабо? Что пятерых будет для этого достаточно?

Он нагнулся, схватил мужчину за жилет и, вздернув в воздух, свободной рукой сорвал с его головы маску, под которой обнаружилось покрытое татуировками лицо дел-конца.

— Кто за этим стоит? Кто?

— Я ничего не скажу, — бросил убийца.

— Сколько бы тебе не платили, поверь, окажется мало. На твоем месте я бы пересмотрел свою клятву молчания.

Делконец плюнул в лицо Пертурабо. Кровавая слюна потекла по щеке великана, а в мозгу, затмевая все доводы рассудка, возопила ярость.

Пертурабо отшвырнул маску и принялся душить мечника. Лицо мужчины налилось багрянцем, а изо рта высунулся раздутый язык.

— Кто за этим стоит? — повторял гигант. — Кто? КТО?!

Мужчина захрипел. Возможно, он пытался говорить, но если за булькающими звуками и крылись слова, никто их не мог разобрать.

— Так ты ничего не добьешься! — вмешалась Каллифона. Девушка схватила брата за руку и попыталась оттянуть. С таким же успехом она могла пробовать сдвинуть гору. — Хватит! Оставь его дознавателям. Пусть они вытягивают из него правду!

Но Пертурабо не слышал. Слова сестры тонули в биении крови в ушах. Темное бешенство овладело им.

— Пертурабо! — закричала Каллифона.

Брат наконец посмотрел на нее, но увидев перекошенное от злости лицо, девушка отпрянула. Лишь тогда он постепенно начал приходить в себя. В его руке горло обмякшего убийцы превратилось в кровавую массу. Пальцы гиганта так глубоко погрузились в шею жертвы, что обхватили позвоночник.

Пертурабо отпустил мертвеца.

— Я… Извини меня, — пробормотал он, тяжело сглотнув. — Эта опасность для нас… для тебя… Я… не сдержался. Ты была права — следовало оставить его в живых…

— Теперь мы не узнаем, кто их послал, — произнесла Каллифона.

— По крайней мере, не сейчас, — согласился великан. — Это мог быть кто угодно. Даммекос, твой брат…

— Пертурабо! — воскликнула девушка, шокированная его словами. — Что ты говоришь?

— Но ведь скрывать внутренний излом за железным фасадом — это же так по-олимпийски, разве нет? Твой брат мог воспользоваться тобой, чтобы добраться до меня. Ты знаешь, он на такое способен.

— Доказательств нет, а бросаться подобными обвинениями слишком, даже для тебя. Отец? Как ты вообще мог подумать о таком?

Пертурабо отвел глаза в сторону.

— Кто заказал это покушение — не так и важно. Разве ты не видишь? Игрищам сатрапов и тиранов нужно положить конец. Подлинный мир наступит лишь тогда, когда наш мир станет единым.

— И чем ты собрался этого добиваться? Силой и предательством?

Он окинул взглядом тела убийц.

— Предательству твой народ научил меня сполна. Только войной можно покончить со всеми войнами и принести на Олимпию мир.

— О, брат мой… — прошептала Каллифона. — Боюсь, война найдет тебя везде, где бы ты ни был.

— Они не сдадутся, и ты это знаешь, Пертурабо, — сказал Мильтиад.

Губы чуть разошлись, и великан недовольно выдохнул, а рука его сжалась на эфесе меча.

— Используй мой титул — полководец Лохоса.

— Серьезно? Да ладно! Мы же знаем друг друга с того дня, когда я вытянул тебя с того утеса.

Двое воинов стояли на краю высокого обрыва и смотрели на Кардикронский проход — единственный и надежно защищенный путь в Сводчатый Город. Перекрытая шестью стенами, каждая из которых вздымалась на сотни метров ввысь, эта дорога вела к воротам Кардиса, обители тирана Кардикоры. В окружении помощников они наблюдали, как рокочущие танки приближаются к первой линии обороны. Пертурабо взглянул на своего заместителя, и тяжелые пластины его грузного осадного доспеха заскрежетали при движении.

— Во-первых, мне помнится, я сам взобрался на тот утес, — твердо сказал он. — А во-вторых, опцион, ты теперь солдат моей армии и будешь обращаться ко мне по званию.

Мильтиад угрюмо повел челюстью и сплюнул. Годы брали свое. Раньше присутствие Пертурабо нагоняло на него тревогу, но со временем это чувство улетучилось. Он больше не боялся удивительного гиганта — впрочем, в его возрасте даже смерть уже не пугала.

— Вам больше не нужно подниматься на каждую гору самому, полководец, — демонстративно произнес офицер.

— Я могу рассчитывать только на себя. В жизни ни в чем нельзя быть уверенным, кроме собственной силы. Полагайся я на других, как они сами смогут положиться на меня? Я более совершенен и обязан поддерживать вас. Так что да, я должен подниматься на каждую гору сам.

— Но это уже делают другие. — Мильтиад указал на танки — черные пятна на ослепительно-белом полотне залитой солнцем дороги. — Все они — твои солдаты. Ни один, даже самый высокий, пик не стоит обособленно, а является частью горной цепи. То же самое и с людьми. Каким бы гениальным ты ни был, Пертурабо, тебе не возвести все крепости только своими руками.

— Я не такой, как другие люди, — напомнил полководец и вновь сосредоточился на танках.

Они уже почти достигли Стража Кардиса — гигантской, ощетинившейся орудиями барабанной башни в конце первой стены.

Между двумя мужчинами на мгновение воцарилось молчание.

— Кроме того, — добавил он, — я могу назвать тебе три одиночных пика только на этом континенте.

Мильтиад оскалился.

— Вот только не надо буквоедства! Ты понимаешь, о чем я. Тебе всегда придется полагаться на кого-то. Тот же Кардис ты не сможешь взять в одиночку… если вообще сможешь.

— Смогу и сделаю, — твердо сказал великан.

Танки наступали двумя шеренгами. Дальнобойные батареи Стража пыхнули дымом, а в следующую секунду звуки их выстрелов долетели до Пертурабо и Мильтиада — тихие, похожие на кашель хлопки, переросшие в гулкий грохот.

На дороге, всего в нескольких метрах от ведущих машин, взметнулись фонтаны земли, но движение продолжилось без единой запинки.

— Пристрелялись они неплохо, — заметил опцион. — Практики у них было с лихвой. А мы можем похвастаться тем же? Крепко достанется твоим расчудесным кораблям.

— Ты даже не допускаешь, что я мог знать об этом и подготовиться…

— В смысле?

— Металл качественнее. Защита толще. Двигатели мощнее. Сам скоро поймешь, — ответил Пертурабо и сощурил глаза.

Один из танков получил прямой удар, но как ни в чем не бывало поехал дальше, а беспомощное пламя лишь оползало с бронированного корпуса. Полководец коротко кивнул своему вестовому. Тот, вытянувшись по стойке смирно у края утеса, поднял два флажка.

На склоне под ними разорвался снаряд.

— Они увидели нас, — констатировал Мильтиад.

— Это еще не значит, что смогут попасть, — огрызнулся Пертурабо.

Постоянное ворчание подчиненного ему уже надоело.

Вестовой передал команду четкими и резкими движениями флажков. Ткань трепетала под порывами холодного горного ветра. Несколько мгновений спустя по ущелью прокатилось эхо далекого грома артиллерии. Просвистев в воздухе, снаряды обрушились на бока Стража, огненными вихрями раздирая стены величественной башни, но орудия защитников продолжали обстреливать приближающиеся вражеские машины.

— Должен признать, они шустрые, — глядя на танки, сказал Мильтиад. — Быстрее паровых. Но почему ты не хочешь рассказать мне, что задумал? Бомбардировкой тебе башню не сложить, и без разницы, насколько мощными ты сделал пушки.

— Смотри и учись, — ответил Пертурабо. — Скоро и ты, и все остальные поймете, с чем имеете дело.

Теперь, когда атакующие вошли в зону поражения, к огню с башни присоединились орудия на стене. Солдаты у парапета выпускали реактивные снаряды из грубых наплечных гранатометов — такие предназначались для борьбы с более примитивной паровой техникой, но невысокое качество компенсировалось большим количеством. Один танк взорвался — броня все-таки сдалась под шквалом ударов. Следующие в шеренге просто сталкивали с пути горящий остов, пока тот не уперся в крутой склон на краю дороги. Пламя охватило еще несколько машин, хотя из строя они пока не вышли. Замерла еще одна, и черный дым столбом повалил из округлой дыры в ее крыше.

Танки выстроились у приземистых ворот первой стены и начали почти в упор молотить по ним из бортовых пушек. От отдачи стволы складывались, как подзорные трубы, и вновь раздвигались, а долину заволакивала дымка выхлопных газов.

Пертурабо бесстрастно наблюдал за разворачивающимся действом. Да, его люди умирали, и в куда больших количествах, чем позволяли обычаи давно ритуализированных войн, но это было не важно. Главное, чтобы план сработал. Снаряды дождем сыпались на пузатую тушу Стража в непосредственной близости от танков, но он, предвидев это, выдал подробные, четкие указания своим артиллеристам — Стор-Безашк, прославленным лохосским мастерам осад, — и те, в точности следуя им, пускали каждую боеголовку в указанную цель.

Мильтиад наконец умолк. Пертурабо знал, что опцион думает о прочности стен башни, о том, насколько надежны закрывавшие проход массивные стальные ворота, и, вероятно, собирается высказать свои опасения вслух, что сейчас было бы лишним. Ему хотелось, чтобы старый воин не просто смотрел, а созерцал, как его замысел ниспровергает былого союзника и открывает весь континент владычеству Лохоса. А болтовня о поражении его не интересовала.

Пертурабо мысленно признался себе, что хотел впечатлить Мильтиада, и твердо решил в будущем гнать такие эмоции прочь. Они отвлекали, а потому несли опасность.

Пелена дыма, пыли и огня скрыла танки из виду, но звон снарядов по стальным воротам продолжался. Полководец вновь прокрутил в голове расчеты. Монолитные створки почти метровой толщины были изготовлены в Кон-торосе и с обеих сторон окантованы идеально подогнанным камнем, а стенная кладка была настолько искусной, что блоки буквально цеплялись друг за друга, под собственной тяжестью сливаясь в единое прочное целое.

Ворота держались лучше стен. Было бы безопаснее обстрелять их издалека, поочередно стирая в пыль. Но выиграть нужно было войну, а не битву. Уничтожение ворот и стремительный захват станут посланием. Затяжные осады позволяли уменьшить тактическую опасность, но в то же время множили стратегические риски. Заставить врагов бояться для Пертурабо было важнее, чем сохранить жизни своих людей. Поначалу он думал, что, посылая солдат на верную смерть, будет мучиться совестью, и был готов задавить такое чувство, но сейчас не без удивления обнаружил, что этого не требуется — никаких сожалений не было.

Грохот снарядов по металлу внезапно изменился, стал выше и резче.

— Ворота сломаны, — сказал Пертурабо. — Скоро наши бойцы проникнут внутрь.

Он повторно кивнул вестовому — тот сигналами передал новый набор приказов. Из-за маскировочных экранов внизу на дорогу выкатили пехотные грузовики и двинулись к городу.

— Что ты делаешь? — встревожился Мильтиад. — Ты не можешь бросить их в котел!

— Уже бросил, — холодно отозвался Пертурабо.

— Большинство же там и останется.

— Их смерти послужат нашей цели.

Первые машины на полной скорости въехали в огневую зону. Несколько сразу же были подбиты.

— Это люди, а не снаряды, будь они неладны! — воскликнул Мильтиад. — Какой смысл в победе, если мы все передохнем на пути к ней?

— Каждое живое существо — это инструмент в правильных руках, — не глядя на опциона, заявил Пертурабо. — Ими я создам мир, в котором больше никому не придется умирать. Разве не ясно?

— Это не по-олимпийски.

— Нет. Я сломаю Олимпию и перекую ее, сделаю лучше и сильнее.

— Наш мир — не твоя игрушка.

— А я и не играю.

С пронзительным скрежетом ворота окончательно сдались, и на дорогу хлынул густой белый дым. Сквозь низвергающуюся со стен огненную бурю танки устремились в открывшийся проем. Новые вспышки и эхо взрывов из туннеля возвестили о том, что защитники принялись через люки забрасывать машины бомбами, но все они успешно выехали во внутренний двор, разделявший первый и второй оборонительные рубежи. Технологический прогресс на Олимпии медленно развивался в большей степени из-за нехватки ресурсов, нежели знаний. Находчивый Пертурабо сумел обойти эту проблему, разработав новые сплавы и инженерные решения, благодаря которым его оружие далеко опередило конкурентов — серьезное преимущество, особенно теперь, когда после неспровоцированной атаки на Кардис у Лохоса появится множество врагов.

Из танковых корпусов выдвинулись автоматические крупнокалиберные пулеметы и рассекли огнем хлынувших на площадь защитников. Под звук заголосивших горнов опустились вторые ворота, вновь перекрыв агрессорам путь.

У машин распахнулись пехотные отсеки. Сотни солдат высыпали через кормовые люки танков и ринулись к первой стене. Внутри укреплений началась бойня. В дыму то и дело сверкали разряды молниевых пушек. Арсенал Лохоса насчитывал три сотни единиц этой изысканной техники. Прежде чем покинуть город, Пертурабо забрал все оружие с собой.

Огонь сверху ослаб, и танки принялись обстреливать вторые ворота. Закрытая от Стража первой стеной, боевая техника могла действовать в относительной безопасности. Уцелевшие грузовики на полной скорости въехали на внутренний двор и начали выгрузку пассажиров. Поснимав с бортов машин лестницы, солдаты ринулись ко второй стене под прикрытием своих товарищей на первой, разделяя огонь защитников. У основания Стража загрохотали взрывы — это лохосские бойцы пытались пробиться внутрь через усиленные двери подводящих туннелей. Между тем на валганге второй стены разгорелся бой. Все шло в точности как по созданным Пертурабо часам.

— Передай артиллерии прекратить огонь и готовиться переместиться к первой стене, — распорядился полководец.

Посланник кивнул и сию секунду бросился бежать. Приказ также передали семафором.

— Мы слишком долго возимся с башней, — заметил опцион.

— Орудия замолчат в течение нескольких минут, — ответил Пертурабо.

— Стража никогда прежде не захватывали. Но должен признать, твой план работает.

— Я не собираюсь его захватывать. Я его уничтожу, чтобы все в Кардисе четко понимали наши намерения.

— Впечатляет, — нехотя произнес Мильтиад. — Но Кардикронский проход перекрывают шесть стен, и пробиваться через все будет слишком долго. Союзники Кардиса скоро выдвинуться сюда. Многие города только и ждали шанса низвергнуть Лохос. Я боюсь, что своими действиями ты, полководец, дал им повод уничтожить нас.

— По-твоему, сколько времени уйдет, чтобы пробить стены и взять город? — поинтересовался Пертурабо, глядя в ущелье, где от склона до склона протянулись еще четыре стены, и каждая следующая была выше предыдущей.

А за ними, в пелене запыленного воздуха, маячили бледные силуэты городских бастионов.

— Вместе с цитаделью? Недели две, не меньше, — прикинул опцион. — И это еще очень оптимистичный прогноз при условии, что у тебя останутся солдаты. Вся эта авантюра со штурмом безрассудна.

— Она идеально просчитана и разыграна в точности, как я и планировал. Ты сам все видишь. Город будет моим через три дня.

Мильтиад пожал плечами. Ему, похоже, уже было все равно.

Пертурабо улыбнулся. Бои на двух ближайших рубежах стихали. Его танки уже заняли первый двор и были готовы отразить возможную контратаку войск Кардиса во втором. Стены были уязвимы для огня, если атака шла изнутри.

У подножия башни Стража прогремел чудовищный взрыв. Орудия еще продолжали стрелять, когда вся внешняя часть форта накренилась и оползла по склону. Огромные куски камня полетели в ущелье подобно разбросанным детским кубикам.

— Что ж, быть может, ты и прав, — сдался Мильтиад.

Пертурабо отбросил мертвое тело Адофа, тирана Кардикоры, и сам воссел на его трон. Чертог правителя своим видом очень отличался от лохосского: его архитектурное оформление выражало особенности местной геологии и национального характера. Но в остальном это был такой же безумно затратный символ демонстрации власти и могущества деспота — идеальное место для Пертурабо.

В зале собралась толпа знати, генералов и богатейших купцов Кардиса. Весь город был окутан дымом — его резкий запах проникал даже в тронный зал, а страх добавлял атмосфере едкости. Испуганные взгляды благородных особ то и дело метались к трупу их господина.

Пертурабо пристально смотрел на людей, прикидывая, насколько они могут быть полезны. Несомненно, их смерть доставила бы ему немалое удовольствие. Такие горделивые, надменные… Он уже натерпелся высокомерных глупцов в Лохосе, но если дома он не мог перебить их всех, то здесь они были целиком в его власти. Устрой он казнь, это повлияло бы на ход всей войны. Некоторые города, возможно, быстрее бы капитулировали от страха, других же это чувство лишь укрепило бы. Он раздумывал, а стадо перед ним трусливо безмолвствовало, боясь даже спросить о своей участи, пока вокруг полыхал их город.

Снаружи, как того требовал обычай, шел четырехчасовой грабеж. Пертурабо дал солдатам утолить жажду безделушек и погромов — одно из немногих правил боя, которые он еще намеревался соблюдать. Война на Олимпии прежней уже не будет.

Было ли это проявлением мягкости или жестокости? Вероятно, всего понемногу. Полководец Лохоса опустился на трон тирана — настолько огромный, что пришелся ему как раз впору. Окровавленные пальцы скользнули по подлокотникам.

Наконец Пертурабо заговорил:

— Вы все видели, как быстро мы взяли город. И вот я сижу здесь, размышляя о вашей судьбе. Будучи приверженцем логического подхода, я пытаюсь понять, нужны ли вы мне живыми или мертвыми.

Он выдержал паузу, давая сказанному дойти до умов присутствующих. Долго ждать не пришлось — они и сами всё прекрасно понимали.

— Увы, не каждую переменную можно включить в уравнение войны, и потому я спрашиваю себя: каким я буду выглядеть? И — вас, полагаю, это тоже занимает — каким я хочу выглядеть? Логика требует, чтобы я отбросил все эмоции и принимал решения, руководствуясь лишь объективными фактами, но я не могу. Пытался, но успех ускользал от меня. Как бы сильно я ни отличался от вас и как бы ни старался преодолеть недостатки плоти, я все еще человек. У меня нет желания становиться тираном. Я победил, и месть мне не нужна. Без предупреждения я принес вам войну, о чем сожалею, но я начал ее не из кровожадности, а во имя высшего идеала — мира.

На лицах в толпе отразилось презрение. Пара человек, казалось, хотела ответить. Пертурабо повысил голос:

— Ибо война может сотворить мир. Не те короткие периоды затишья, к которым привыкла Олимпия, а долгий и всеобъемлющий мир, когда никому не будет нужды поднимать оружие против соседа. Я говорю о рождении новой эры.

— Мир из железа! — воскликнул престарелый мужчина. — Это не мир вовсе.

— Это мир. — Пертурабо на мгновение замолчал. — Ты Антиб Кардисский. Я читал твои труды и через них узнал тебя. Ты всегда говоришь от сердца, как и я сейчас, и научился этому я благодаря твоим книгам. Спасибо. Мы понимаем друг друга, и я буду к вам милостив. Никому из вас не нужно сегодня умирать. Вы сохраните свое имущество, положение и политическую власть, но уже как подданные великой державы Лохоса.

— Он предлагает сатрапию! — презрительной фыркнул Антиб. — Вы только послушайте! Он плюет на все наши традиции. Мы тебе не какой-то жалкий городишко, а один из Двенадцати!

— Больше нет. Покоритесь — и будете процветать вместе с Лохосом. Ваши мужчины будут служить в наших армиях, ваши рудники откроются для нас. Я принесу вам богатства и прогресс, которые вы пока не можете даже представить.

— А если мы откажемся? — спросил Антиб.

— Тогда я вас убью. И, смыв с рук вашу кровь, сделаю все, чтобы от вашего города не осталось камня на камне, а его жители никогда больше не знали свободы.

— Какой же это мир?!

— Смерть — мир наивысшего порядка, — изрек Пертурабо, — бесконечный и абсолютный. Сам я предпочитаю другие его виды, но, если вы того так хотите, я подарю вам мир смерти.

Вскоре над парапетами и разбитыми башнями Кардиса поднялся флаг Лохоса. Все богатство редких ископаемых перешло в руки Пертурабо, а он имел на них большие планы.

Началось объединение Олимпии.

Глава десятая:

Миграция

999. М30

«Железная кровь», система Гуганна, Глубины Сак’трады

Пертурабо одиноко стоял посередине безликой железной сферы стратегиума-минорис, что выдавалась из стены над командной палубой. В центре находился подиум, окруженный поручнями из некрашеной стали.

Отсюда примарх наблюдал за всем, что происходило на многоуровневом мостике флагмана. Вокруг капитанского помоста вздымались наклонные ярусы с хорами сервиторов, похожие на амфитеатр, где зрители расселись спиной к сцене. Сам командир корабля, сидевший посередине возвышения, издали казался булавочной головкой в ткани звездолета.

Громадные гололитические изображения, вращавшиеся в воздухе над палубой, подчинялись командам примарха. При желании он мог подробно изучить действия трансмехаников, занимавшихся обслуживанием систем «Железной крови», проследить за своими легионерами, что шагали по коридорам в полной выкладке, или проанализировать работу канониров у разрушительных орудийных батарей.

Но сейчас его это не интересовало.

Голубые, как лед, глаза были устремлены в точку, видимую лишь ему. Постороннему наблюдателю показалось бы, что Пертурабо вдруг онемел или застыл в нерешительности. На самом деле в его мозг стекались многочисленные потоки данных, которые шли по украшавшим череп вводным кабелям. В разуме Железного Владыки звучали сотни вокс-каналов, и на многих из них раздавались крики его бойцов. Вопли не имели значения для примарха. Он концентрировался на океане информации, вливавшемся в его сознание во всех мыслимых формах, на картине битвы, создаваемой взглядами с тысячи разных точек. Препарировал эти сведения, вытаскивал из них самую суть. Жизнь и смерть для него свелись к наборам цифр. В чертогах его разума не было места для недостоверных переменных — здесь танцевали только целые числа бытия.

Победа — единица, поражение — ноль. Лишь два возможных результата заботили примарха, и его воины платили жизнями за их определение.

Посредством каналов связи он сам проживал гибель звездолетов. Вот эскорт угодил под энтропийный луч, и вся материя внутри темпорального поля перешла в стабильное тепловое состояние начального уровня. Атомы распались, и корабль исчез в радиоактивном вихре разлетающихся нейтронов, словно мимолетный образ умирающей Вселенной. Древняя, животная часть разума Пертурабо соотносила увиденное с привычными ощущениями, и олимпиец испытывал чудовищную боль, но закрывался от нее. Полагаясь на свой выдающийся ум, примарх обозревал битву и умело направлял корабли, пока его душа пылала от миллиона всевозможных раздражителей.

Иллюминаторов здесь, разумеется, не было. Фронтальную переборку командной палубы покрывали толстые некрашеные бронепластины из пластали с выдавленным на них ухмыляющимся черепом — символом IV легиона. Чтобы воины имели представление о происходящем, на гололитические дисплеи в реальном времени выводилось пикт-изображение Гуганна и пустотной баталии вокруг него.

Вся 125-я экспедиционная флотилия собралась у планеты хрудов для предварительной бомбардировки перед штурмом главного логова чужаков. С каждым днем в систему прибывали новые ксеносы. Большинство проходило мимо, не прерывая странствия, но некоторые оставались, чтобы укрепить оборону своего столичного мира. Их корабли висели над подземным городом в защитном построении, словно лепестки распустившегося цветка.

Звездолеты хрудов, скрытые под несколькими слоями изменчивых темпоральных полей, казались размытыми, почти невидимыми пятнами. Твердотельные снаряды, налетавшие на временные волны, исчезали во вспышках аннигиляции. Казалось, невиданные щиты ксеносов могут пробить только лазерные лучи и боеголовки «Нова», которые детонировали вблизи цели, избегая участи более примитивных средств поражения.

Несколько космолетов темпораферроксов безжизненно дрейфовали в пустоте, удивительно быстро сгорая внутри отказывающих энтропийных полей. Другие оставались неуязвимыми. Из их сверкающих орудийных блистеров вырывались темпоральные лучи, которые словно обволакивали звездолеты Железных Воинов и уносили их в грядущее, к гибели всего бытия. Словно само время, эти суда были необоримым врагом.

Ход со стазисом оказался удачным — слишком удачным. Он все изменил. Хруды обратились в бегство, но, отступая, они сражались.

Слуги Пертурабо выполняли свою работу с бесчувственной эффективностью, характерной для его легиона. Правда, сервы не обладали безжалостной уверенностью своего повелителя и потому тревожно поглядывали на счетчики потерь. Их отвлекали яркие, как молнии, вспышки умирающих звездолетов.

«Железная кровь» сотрясалась от непрерывных залпов батарей макропушек. На поверхности Гуганна перемигивались огоньки разрывов, от которых в разреженной атмосфере расходились концентрические круги пламени. Но зрелище ярости IV легиона не успокаивало космодесантников. Страх поражения, поселившийся в сердцах и умах беспощадных мастеров осады, вновь поднимал уродливую голову.

Пертурабо не замечал этого. Он все глубже погружался в четырехмерную структуру битвы, созданную его разумом на основе входящих данных. Схема, пусть нереальная, помогала примарху отвлечься от вопросов жизни и смерти его бойцов. Война в ней была уравнением, единственным недопустимым решением которого являлся ноль. Каждый ответ больше него округлялся до победной единицы, и Железный Владыка стремился к ней любой ценой.

Экипаж только мешал ему: как бы люди ни старались и ни кричали из своих ячеек управления огнем и сервиторных станций, Пертурабо при каждой возможности вторгался в цепь командования и напрямую отправлял приказы командирам артиллерийских расчетов или технопровидцам в машинное отделение. Иногда он исключал из процесса даже их, лично отдавая распоряжения конкретным сервиторам.

Железные Воины обходились меньшими экипажами кораблей, чем другие легионы. Примарх убрал из иерархии все ненужные ступени, максимально уменьшил количество неулучшенных офицеров и матросов, заменив их космодесантниками. Неквалифицированную работу выполняли полумертвые киборги. Пертурабо не желал, чтобы посты легата и адмирала или боевого капитана и командира корабля занимали «обычные» люди. Кузнецы войны служили одновременно костяком легиона и флота, что позволяло Железному Владыке самому следить за всем, как он и хотел.

— Как наверху, так и внизу, — процедил примарх сквозь сжатые зубы.

Его ум действовал невероятно стремительно, быстрее самого лучшего когитаторного комплекса Механикум, но все равно недостаточно. Если бы не абсолютное упрямство Пертурабо, он уже признал бы, что легиону противостоит слишком много хрудов. Молот Олимпии смотрел поражению в лицо, но отказывался принимать его.

Рои чужаков прибывали со всех миров Глубин Сак’трады— не только с Гуганна, но и с других планет диковинного скопления. Между владениями ксеносов не имелось очевидных линий связи — ни единого намека, что враги обмениваются информацией, — и все же после применения стазисной бомбы на Гуганне хруды начали массовое выдвижение.

Сначала примарх счел их панику признаком грядущей победы. Он уже предвкушал, как завершит кампанию, истребив убегающих чужаков. Вышло иначе: миллиардные орды темпораферроксов проходили из сектора сквозь позиции Пертурабо.

Железных Воинов давили числом.

Первыми возникли отряды налетчиков, переброшенные сквозь время и пространство сфокусированными пучками темпоральной энергии. Многие хруды, следуя врожденным повадкам, попытались спрятаться на кораблях 125-й флотилии. В качестве целей они хитроумно выбрали транспортники штрафной ауксилии легиона, но там чужаков ждало такое же истребление, как на звездолетах Астартес. Ежечасно по палубам армады Пертурабо проходили команды зачистки, выискивая паразитов, которые преодолели границы реальности и обосновались в укромных уголках.

Следом появились миграционные суда — странные объекты, покрытые слоями грибковой материи, насколько удалось понять при наблюдении сквозь их нуль-временные маскировочные щиты. Сотни таких кораблей проскользнули через пикеты флота легиона, окружавшие субсектор.

Но худшее ждало впереди. Ксеносы припасли еще один, последний сюрприз.

— Посмотрите на планету! На планету!

В голосе младшего офицера звучал такой страх, что даже Пертурабо отвлекся от лавины данных. С палубы под ним доносились все новые крики. Воображаемая схема боя медленно расплылась перед глазами примарха, и он вместе с подчиненными взглянул на Гуганн.

Мир словно распухал, а по его измученной поверхности бежали гигантские разломы. Вокруг сместившихся участков планетарной коры загорались и гасли оранжевые полосы магмы — таинственное воздействие хрудов ускоряло охлаждение лавы, но затем нечто, поднимавшееся изнутри, вновь раскалывало мантию, и сияние вспыхивало снова.

— Кто дал приказ на экстерминатус?! — яростно взревел примарх. — Нам велено захватить эти миры целыми!

— Приказа не было, — механически ответил командир корабля.

Пертурабо и сам это знал, поскольку знал все. Прокляв себя за проявленную слабость, он подавил в себе гнев.

Гуганн содрогнулся.

Лавовые колонны многокилометровой высоты взметнулись в космос и низверглись обратно на поверхность планеты с силой падающих метеоритов.

— Город… — произнес Форрикс, наблюдавший за происходящим с главного яруса палубы. Вцепившись в поручень над проекционными трубками гололитов, он поднял взгляд на повелителя. — Весь город движется.

Планета билась в судорогах, пока главное логово хрудов вырывалось из ее коры. Ослепительные полотна белого света толкали поселение вверх, поднимая неимоверно массивный объект на орбиту. В качестве топлива чужаки использовали вещество самого Гуганна. На месте подземного города бурлило бескрайнее море магмы. Корабли Железных Воинов продолжали обстреливать планету, нанося ей новые раны, но они казались лужицами огня на фоне океана, который ксеносы прогрызли в каменной плоти своего мира. С нижней части столичного муравейника срывались колоссальные капли лавы.

— Эта штука размером с континент, — заметил Форрикс изменившимся, почти заинтересованным голосом.

— Мой господин! — воскликнул координатор астропатов. — Я получаю сообщения об аналогичных прорывах на Юпоре, Храненене и Волтисе.

— Они уязвимы! — рявкнул триарх, обходя модуль гололита. — Всем кораблям, огонь по летающему городу!

Канониры быстро рассчитали новые огневые решения. Лучи лэнсов сошлись на звездолете чужаков.

Пертурабо не разделял воодушевления первого капитана. Примарх с растущим ужасом смотрел, как суда хрудов выстраиваются за гигантским объектом, взмывающим над поверхностью Гуганна. Они образовали пустой куб, вращающийся вокруг города. Болезненно яркие световые дуги соединили их шероховатые корпуса со столичным логовом.

— Всему флоту, отставить! — рявкнул Пертурабо. — Маневр уклонения!

Корабли чужаков окружило тошнотворное мерцание. Их изображение на гололите смазалось, и ксеносы исчезли из бытия.

На каждой авгурной станции взвыли тревожные сигналы. Примарх нырнул обратно в потоки данных, что по-прежнему неслись через его сознание. На том месте, где находились корабли хрудов, сам космос бился в конвульсиях.

— Темпоральный коллапс!

— Что? — крикнул Форрикс.

— Они прорвали дыру в пространстве и времени. Капитан, уводите нас отсюда! — проревел олимпиец.

Заголосили сирены. Двигатели набрали предельную мощность, и «Железную кровь» встряхнуло от носа до кормы. Ее исполинский заостренный таран повело вбок. Другие звездолеты тоже пытались сбежать. Из их сопел рвались выхлопы, похожие на острые клинки, а с бортов по всей длине вылетали струи огня и пара — маневровые ускорители работали на разворот. Неизменно упорядоченный строй IV легиона распался, флот превратился в стаю отчаянно удирающих космолетов.

— Полный ход! — скомандовал Пертурабо. — Всю энергию — на двигательные блоки! Сорок градусов вниз и на правый борт — направить нос по вектору темпорального выброса!

— Мой господин, так «Великолепие стали» окажется у нас на пути! — предупредил оператор ауспика.

— Пусть ускорятся. Если не успеют убраться, снесем их! — распорядился примарх.

Покинув стратегиум-минорис через дверь, которая при его приближении зашипела и скользнула в оболочку сферы, Пертурабо сбежал вниз по винтовому трапу и встал перед огромным светящимся шаром гололита.

— Время до столкновения?!

На вопрос Железного Владыки хором ответила сотня сервиторов:

— Пять минут и двадцать одна секунда.

— Нам не выбраться! — злобно прошипел Форрикс и ударил латной перчаткой по поручню. На металле осталась вмятина.

Темпоральная волна, расходившаяся от точки отбытия хрудов, двигалась во много раз медленнее скорости света, но такая неторопливость ужасала еще сильнее. Аномалия пространственно-временного континуума наползала на корабли легиона с обманчивой леностью цунами. Гололит уже не мог отображать то, что передавали авгуры. Изображение Гуганна запрыгало, разваливаясь на отдельные бесформенные куски. Поточный проектор взорвался от напряжения. Гололит замерцал, но стабилизировался после того, как офицеры скомандовали сервиторам перенаправить данные для обрисовки через дублирующие системы.

Железный Владыка представил, как выглядит планета, если смотреть на нее сквозь темпоральную волну: нечто вроде отражения луны в луже, расколотого брошенным камнем на тысячу изогнутых фрагментов.

— Три минуты и три секунды до столкновения.

— Сближаемся с «Великолепием стали», — доложил капитан флагмана. Он так давно слился в симбиозе с системами «Железной крови», что уже никто не помнил его имени. — Расстояние — пятьдесят километров.

— «Великолепие» не уходит с курса. Мы столкнемся! — завопил оператор ауспика.

— Успокойся! — рявкнул на него старший офицер.

— Открыть вокс-канал! — потребовал Пертурабо.

— Повинуюсь, — прогудел сервитор.

— «Великолепие стали», уходите с нашего пути, или нам придется пройти через вас.

— Примарх, наше машинное отделение захвачено отрядами хрудов-налетчиков, — отозвался командир звездолета — Железный Воин по имени Урдек, как вспомнил Пертурабо. — Реактор перегружен и неуправляем. Мы движемся на половинном ходу.

В голосе легионера не прозвучало ни единой жалобной или умоляющей нотки.

— Есть еще доклады об абордажах чужаков? — спросил примарх.

— Несколько вторжений, — сообщил вокс-мастер, поспешно уточнив информацию. — Ничего серьезного, все под контролем.

— Не в натуре хрудов рисковать собой, — заметил Форрикс. — Они хотят загнать вас в капкан. Понимают, что атаковать «Железную кровь» слишком опасно, и думают, что вы замедлите ход. — Триарх взглянул на генетического отца. — Ксеносы вас плохо знают.

— Капитан Урдек, покиньте корабль. Запускайте спасательные капсулы.

— Есть, мой господин. Но я останусь на борту и попробую увести «Великолепие» с вашего пути.

Пертурабо обошелся без благодарностей или прощальных речей в адрес капитана. Примарх не сомневался, что воины готовы умирать за него без колебаний.

Фронтальный обзор на главный гололит, — распорядился Железный Владыка. — Капитан, полный ход!

— Мы можем погибнуть, — указал Форрикс.

— Если окажемся слишком близко в момент взрыва реактора, то получим серьезный урон, — ответил Пертурабо.

«Железная кровь» загромыхала. Металлический корпус и переборки завизжали под нагрузкой, возложенной на них исполинскими двигателями. Офицеры, перебрасываясь фразами, быстро настраивали поля целостности — эти энергетические матрицы, встроенные в каркас звездолета, не давали ему разорвать самого себя на куски при наборе скорости.

Тактическая схема на главном гололите сменилась фронтальным обзором с флагмана. Действительно, «Великолепие стали» преграждало им дорогу, но тоннажем гранд-крейсер значительно уступал колоссу типа «Глориана».

— Может, изменить курс на пару градусов? — предложил Форрикс.

— При таком ускорении мы сломаем «Крови» хребет, — возразил примарх. — Пост «Эгида», резерв мощности на передние пустотные щиты! Носовые лэнсы, приготовиться к залпу по моей команде!

Космос вокруг «Великолепия» будто бы сверкнул: несколько сотен спасательных капсул разом вырвались из пусковых шахт, унося в себе важных членов экипажа. Места для всех, кто находился на борту, в них не было, и тысячи служителей остались умирать на палубах. Пертурабо они заботили не больше, чем судьба одной дождевой капли в грозу.

— Таранная скорость! — приказал он. — Хрудам не видать от нас пощады!

Гранд-крейсер превратился из блестящей иголочки в исполина почти восьмикилометровой длины с зубчатыми бойницами на корпусе. Двигатели прерывисто вспыхивали — им не хватало тяги, чтобы увести «Великолепие стали» с пути «Железной крови».

— Расстояние — один километр, — сообщил безымянный командир флагмана.

Серо-стальной борт гранд-крейсера заполонил всю сферу гололита. Сирены на палубе выли уже без перерыва.

— Огонь! — скомандовал примарх.

«Великолепие» умирало тихо, смирившись с судьбой.

Все выпущенные носовыми лэнсами лучи поразили его в область миделя, проплавив глубокие дыры в корпусе. Через несколько секунд «Кровь» дала второй залп. Ее носовой таран уже почти коснулся бока союзного звездолета.

— Держитесь! — вскричал магистр сервов.

Смертные воины ничком рухнули на палубу, легионеры же расставили ноги для устойчивости. Лязг их магнитных подошв оказался последним привычным звуком перед поистине оглушительным грохотом столкновения «Железной крови» и «Великолепия стали», от которого мир перевернулся вниз головой.

Пертурабо одному из немногих удалось не упасть. Флагман дрожал от носа до кормы, пока его таран врубался в ослабленное тело гранд-крейсера, раздирая его пополам. В момент удара космодесантники свалились с ног, слуг легиона бросило на рабочие станции. Сервиторы бились в конвульсиях и умирали от сенсорной перегрузки. Их кибернетические компоненты перегорели, и по мостику потянулся смрад обугленного мяса.

Гололит показывал только куски пылающего металла и облака мгновенно замерзшего воздуха. Перед пикт-линзой на носу «Крови» проплыло, вращаясь, застывшее в ужасе лицо мертвого служителя, особенно жуткое в увеличении.

Флагман прорвался.

— Время до удара темпоральной волны? — требовательно спросил Пертурабо.

— Одна минута и три секунды, — отозвались выжившие сервиторы.

По расчетам примарха, гибельный прилив уже настиг арьергардные корабли легиона.

— Кормовой обзор! — распорядился он. — Покажите мне мой флот.

На огромном, как парус, смотровом экране возникло зернистое изображение, наполовину скрытое белым пламенем двигательного выхлопа.

Звездолеты Железных Воинов мчались, не жалея ускорителей. Под напором временной волны они кренились, будто игрушки, съезжающие по медленно поднимаемому одеялу. Отстающие корабли накрывало цунами болезненного не-света. Замыкающий космолет развалился на объятые пламенем куски. Идущий перед ним в одну секунду постарел на миллион лет: его корпус проржавел, двигатели погасли, и остался только смятый, изъеденный коррозией остов.

Волна накатывала на флот легиона. Настигнутые ей корабли за считаные мгновения выходили из строя, их экипажи рассыпались в прах. Аномалия действовала непредсказуемо: одни звездолеты будто бы ускорялись в обратном направлении и пропадали из виду, достигнув невообразимой скорости, другие исчезали шквалами распавшихся частиц. Итог, впрочем, оставался неизменным: смерть и снова смерть. Вокс звенел от криков и отчаянных призывов о помощи, исторгаемых стремительно стареющими глотками.

— Двадцать секунд до удара, — прогудели сервиторы.

— Быстрее! — крикнул Пертурабо.

— «Железная кровь» движется с максимальным ускорением, мой господин, — пробубнил капитан флагмана из своего кокона.

Корабль начал трястись в ином ритме. Передний фронт темпоральных возмущений, захлестнув «Кровь», впился в атомную структуру ее вещества, и хроноискажение вмешалось в работу сил, которые удерживали звездолет воедино.

— Удар… Удар… Удар… — загудели сервиторы.

Брешь в пространстве и времени прошла под «Железной кровью», толкнув ее вперед и вверх. Взвыл каждый тревожный сигнал. Раздался визг металла. Взорвались всевозможные устройства. Часы пошли в разных направлениях. Одни кибернетические слуги распались на обрывки иссохшей плоти и обесцвеченные детали, тогда как их соседи остались нетронутыми. Отдельные части корабля перебросило по разным векторам хронопотока, и исчезнувшие фрагменты материи, вновь возникнув через считанные секунды на уже занятых местах, произвели разрушительный взрывной эффект. Космодесантники валились на палубу, из разлетавшихся на куски доспехов высыпался прах и обломки костей. На месте одного сервитора возник человек, которым тот был когда-то. С безумным от шока выражением лица он встал и, целый и невредимый, стряхнул с себя механические компоненты. Несколько членов экипажа просто исчезли, другие развеялись облачками черной угольной пыли.

Людей, не приспособленных к восприятию таких возмущений в реальности, начало рвать. Железный Владыка пытался не сойти с ума, наблюдая за тем, как рушится порядок бытия. Нарушились все причинно-следственные связи. Кости примарха заныли, как у дряхлого старика.

Волна прошла. Звездолет содрогнулся так, словно его тоже стошнило. На нескольких участках мостика пылали пожары. Вокс-станции, лишившиеся операторов, передавали лихорадочные доклады о повреждениях. С оглушительным грохотом рухнула часть высокого потолка.

Из всего экипажа на ногах оставался только Пертурабо. Смертные стонали, от искрящих рабочих станций доносились тонкие, слабые крики старцев. Где-то плакал ребенок.

— Капитан, — позвал примарх.

Не получив ответа, он широкими шагами подошел к металлическому кокону. Оттуда капала гнилая жижа, а внутри влажно поблескивал голый череп.

Пертурабо попытался выйти на прямую связь с когитаторами флагмана, но услышал лишь невнятный вздор.

— Включить гололит, пикт-экраны, что угодно! — рявкнул Железный Владыка. — Мне нужно увидеть мой флот!

— Пов… пов… повинуюсь, — проскрипел давший сбой сервитор.

В ячейке гололита затрещали сломанные ленточные проекторы, постепенно рисуя область космоса вокруг «Крови».

От Гуганна осталось месиво обломков, тучи которых выплывали на высокую орбиту. На месте главного логова хрудов бурлила гигантская кальдера диаметром в сотни километров. По всей поверхности вспыхивали яркие точки — места падения громадных камней. В сгустившихся облаках свирепо метались молнии.

Но, как бы сильно ни изменилась планета, в сердце системы произошло нечто несравнимое. Солнце — безымянное, если не считать длинного астрогационного номера — раздулось вдвое, стремительно перейдя из главной последовательности в разряд умирающих звезд. Очевидно, даже светила были уязвимы перед пагубным воздействием хрудов.

Темпоральная волна не могла поразить солнце так быстро, но примарх больше не пытался применять обычные законы логики к хрудам и их влиянию на Вселенную. Пертурабо подозревал, что обычный человек на его месте уже потерял бы рассудок.

Так или иначе, звезда за несколько минут превратилась из желтого карлика в разбухшего красного гиганта. С его экватора лениво вытягивались исполинские протуберанцы, и флот со скоростью света пронизывали потоки заряженных частиц.

Вокс-связь не работала. Пожалуй, и к лучшему, что примарх сейчас не знал об истинных масштабах катастрофы. Его 125-ю экспедиционную флотилию разбросало в радиусе по меньшей мере одной астрономической единицы, все корабли потеряли ход. На глазах Пертурабо один из крейсеров взорвался, исчезнув в идеальном шаре света.

Когитаторы «Железной крови» медленно оживали. Сервиторы приходили в сознание, уцелевшие адепты Механикум кидались от пульта к пульту. Флагман постепенно возвращался в строй.

Пертурабо, не моргая, смотрел на картину опустошения в космосе.

Глядя, как напрасно умирают его люди и звездолеты, примарх мог думать лишь об одном: этой бесцельной, гибельной войны не случилось бы, если бы не тщеславие Императора.

Глава одиннадцатая:

Стыд

999. М30

«Железная кровь», система Гуганн

Искалеченный чудовищным возрастом, Барабас медленно шагал к трону Пертурабо. Триархи встречали его взглядами, в которых презрение смешивалось с жалостью. Видеть такого доходягу в рядах легиона уязвляло их достоинство, но каждый понимал, что на этой войне такая участь могла легко постичь любого. Дантиох старался идти ровно, но едва держался, чтобы не захромать и не споткнуться. Он остановился на полпути к трону примарха и затрясся всем телом, борясь с мощным приступом кашля. В конце концов спазм прошел, но тяжелое дыхание после него скрыть уже не удалось.

Пертурабо взирал на кузнеца войны с гневным осуждением, но столь печальное зрелище даже в нем всколыхнуло сострадание.

— Что стало с тобой, Дантиох? — спросил он.

— Хруды, — отозвался Барабас. Его голос, прежде чистый и ровный, огрубел и надломился, как старый зазубренный клинок. С видимым трудом он опустился на колени и склонил голову к основанию трона. — Мой господин, пролив Вульпы потерян.

Все беспокойство примарха за сына улетучилось в мгновение ока.

— Я оставил на тебя три мира, Дантиох, а ты являешься ко мне и говоришь, что упустил их? — Крик Пертурабо оборвал нежное воркование его птиц. — Миллионы хрудов проходят через эту систему, но теперь вдруг выясняется, что мы не можем остановить их бегство?

Расцепив крепления непослушными пальцами, кузнец войны снял шлем и поднял голову. При виде его изможденного лица Железный Владыка умолк. От волос Дантиоха осталось лишь несколько сальных прядей. Если на затылке усеянная старческими пятнами кожа была туго натянута, то на лице одрябла и висела мешками. Из-под складок у лиловых орбит на примарха смотрели желтушные глаза. Губы ссохлись до двух розоватых черточек над вспаханным глубокими морщинами подбородком. Напоминая небрежно прикрытый тряпками ужасный трофей, под лицом легионера просматривался череп. И хотя свалившиеся годы физически изрядно подкосили Барабаса, его глаза все так же сияли прежней решительностью.

— Взгляните на меня и поймете почему. — Воин тяжело вздохнул. — Апотекарии утверждают, что я постарел примерно на три тысячи лет. Выходит, мы, Астартес, на деле не такие уж и бессмертные.

Для Пертурабо зрелище оказалось неожиданно тяжким. Вид такого увядания плоти резал ему глаза. Время губит все — и железо, и камень, — но то, с какой скоростью отказывают человеческие тела, оскорбляло его чувство порядка. Люди, как ни крути, расходный материал.

— Другим пришлось не легче, но они сделали свою работу, — бросил примарх. — Я поручил тебе охранять пролив. Ты не справился.

Тихо зарычав от боли, кузнец войны поднялся на ноги.

— Я не мог. Ваш приказ невозможно было исполнить, как ни старайся. Да, мы подвели вас, и я глубоко сожалею об этом, но если бы хруды не начали миграцию, у нас бы все получилось.

— Враг оказался не столь предсказуемым, как хотелось бы, — заявил Пертурабо.

Дантиох сглотнул комок вязкой слюны, прежде чем ответить.

— Он вполне предсказуем, мой господин. Один из моих сержантов, Золан, настаивал на отступлении, но я его не послушал. Вы приказали нам держаться, и мы держались, но в результате потеряли почти весь мой гранд-батальон. Пятьдесят первая флотилия разбита.

Ты слаб, и поэтому все потерял. — Пертурабо не скрывал отвращения, а его голос сквозил холодом глубокого космоса.

— Я все потерял, потому что отказался прогнуться! — воскликнул Дантиох. — И пусть слова Золана разозлили меня, я пришел к вам, нашему генетическому отцу, с такой же мольбой. Оставьте эту войну, повелитель.

Железного Владыку перекосила ярость. Его лицо вспыхнуло багрянцем, а руки так сильно сжали поручни трона, что металл жалостливо заскрипел.

— Выслушайте меня, господин, — торопливо заговорил Барабас. — Вернувшись к Сто двадцать первому флоту, я изучил все наши записи об этих ксеносах. Да, вы добились определенных успехов в борьбе с темпораферроксами, но своими действиями спугнули их. Они начали покидать насиженные места еще до развертывания вашего темпорального оружия, но его применение спровоцировало полномасштабную миграцию. И как быть теперь? Всех их не перебить — перед нами крупнейшее сосредоточение хрудов во всем известном космосе. Мы рискуем легионом. Миграция ставит под удар систему Кадомус, и это только начало. Войну нужно прекратить, а субсектор — объявить perdita и оградить сигнальными маяками, чтобы в будущем вернуться туда с большими силами. Быть может, если мы уйдем сейчас, миграция ослабнет и вред от нее удастся минимизировать.

Примарх буравил Дантиоха свирепым взглядом, но кузнец войны был непреклонен.

— Господин, — продолжал он, — как Железному Воину и вашему сыну мне до глубины души стыдно предлагать подобное, но если вся популяция хрудов по нашей вине покинет субсектор, она дестабилизирует большую часть галактического севера. Мы создадим проблему, плоды которой будем пожинать сотни лет. Милорд, нам следует отступить и удостоверить наши приказы. Возможно, произошла какая-то ошибка…

Для Железного Владыки это стало последней каплей.

— ИМПЕРАТОР ЧЕЛОВЕЧЕСТВА НЕ ДОПУСКАЕТ ОШИБОК! — взревел Пертурабо и вскочил на ноги, затмив изувеченного кузнеца войны. — Его замыслы безукоризненны! Как может быть иначе?

Барабасу не понравилась желчность этого заявления.

— Тогда, возможно, просчитались вы сами, настаивая на операции вопреки всей имеющейся информации.

На мгновение Дантиоху показалось, что Пертурабо убьет его здесь и сейчас. Гигантская фигура примарха напряглась, будто взведенная пружина, а его громоздкий доспех зарычал в предвкушении насилия.

Кузнец войны бесстрашно смотрел в глаза своему повелителю.

— Нет ничего постыдного в том, чтобы признать поражение, — мягко сказал он. — Ни один человек не может побеждать вечно. Даже примарх. Даже вы.

— И ты прекрасно это продемонстрировал, — огрызнулся Пертурабо и шумно выдохнул жар рвущейся наружу ярости. — Не смей поучать меня, раз сам не можешь удержать каких-то три жалких мира!

Он сделал шаг назад. Сам воздух словно накалялся вокруг него.

— Я освобождаю тебя от прежних приказов, кузнец войны, и поручаю другие. Малый Дамантин требуется привести к Согласию, а после назначить ему нового правителя. Отправляйся туда. Забирай уцелевшее отребье из своей гранд-роты, возьми планету под контроль и удерживай ее. Серьезных угроз там нет — лишь агрессивные туземные зооформы. Надеюсь, они тебе окажутся по силам.

— У меня осталось всего двести сорок воинов, а из командной группы на Голгисе выжил лишь один. — Дантиох оцепенел от оскорбления, нанесенного его людям. — Он с радостью пойдет за мной куда угодно, если на то ваша воля. Мы возьмем наши корабли.

Пертурабо мрачно воззрился на опального кузнеца войны.

— Раньше я считал тебя достойным войти в мой Трезубец. Теперь я вижу, что ошибался. Ты — позор для легиона, Дантиох. Не желаю больше никогда тебя видеть.

Барабас поник. Раздавленный, он склонил голову и дрожащим от нахлынувших чувств голосом произнес:

— Как прикажете, господин.

Глава двенадцатая:

Восстание

999. М30

«Железная кровь», система Гуганн

Со дня миграции хрудов из Гуганна прошла неделя, а флот все так же напрасно ждал указаний от повелителя. Пертурабо не отдавал приказов. Закрывшись в командных покоях, он не созывал Трезубец и не выпускал постановлений. Работу по сбору рассредоточенных сил 125-й экспедиционной флотилии, сложную и неблагодарную, пришлось взять на себя кузнецам войны и капитанам легиона.

После отбытия хрудов солнечные вспышки еще несколько часов терзали пострадавший флот, делая связь почти невозможной. Сообщения приходилось передавать лазерными импульсами. Под непрерывным напором энергии, извергаемой раненым светилом, схлопнулись щиты множества кораблей, три из них получили критические повреждения. Ввиду серьезности урона пришлось перемещать другие звездолеты, чтобы взять пострадавших на буксир или в худшем случае эвакуировать экипаж. Это подорвало отношения между кузнецами войны различных гранд-батальонов и дополнительно усложнило положение. Для сбора тактической группы требовались все логистические умения Железных Воинов, но в конце концов флот постепенно перестроился и приступил к ремонту, возможному вне орбитальных доков.

Вся ответственность легла на плечи первого капитана Форрикса. Примарх не появлялся и не отвечал на вызовы трое стандартных терранских суток. Двери в командные покои оставались наглухо закрыты.

Форрикс приказал флоту взять курс на гравипаузу между Гуганном и его ближайшим собратом. По распоряжению первого капитана разведывательные суда обыскали каждую планету. Доложили они об одном и том же: логова под испещренными континентами пустовали, если не считать зловонного тряпья дохлых ксеносов. Все хруды покинули систему. Затем поступили астропатические сообщения от подразделений флота в соседних системах — чужаки оставили некоторые из них, но в других присутствие хрудов сохранялось. Не имея приказов свыше, Форрикс совместно с другими триархами, Харкором и Голгом, начал разрабатывать планы истребления ксеносов.

Тогда, к общему великому удивлению, Пертурабо без предупреждения вышел из своей обители и присоединился к Додекатеону — ордену легионеров, созданному по образу древнего тайного сообщества каменщиков Олимпии.

Форрикс, Голг и Харкор шагали по длинной триумфальной магистрали, ведущей к основанию тарана «Железной крови». По сравнению с остальными носовыми отсеками, тесными от лэнс-батарей, торпедных аппаратов и всевозможных устройств, зал каменщиков выглядел чрезмерно просторным, но впечатление было ошибочным: помещение пересекала высокая опорная балка, слегка наклоненная к носу звездолета, а ребристые своды потолка укрепляли корпус в поперечном направлении. За передней стеной располагались ударные отсеки тарана, отведенные под поршни размером с эскортные корабли; их муфты были заполнены озерами гидравлической жидкости. По сути, оно представляло собой хитроумную зону смятия «Железной крови».

Форрикс всегда считал, что это помещение отлично подходит для встреч Братства Камня, поскольку в легионе Додекатеон играл ту же роль, что и прежде. Это было место, где противоборствующие силы могли столкнуться с минимальным уроном для общего целого.

Триархи были облачены в полную броню, отполированную до маслянистого блеска. Многие из присутствующих капитанов и кузнецов войны надели поверх обтягивающих комбинезонов только рясы из мешковины, украшенные кольчужным плетением, но Форрикс считал, что советник примарха всегда должен выглядеть готовым к бою.

Значительную часть отсека занимали стратегические панели, возле которых толпились Железные Воины. Легионеры обсуждали, как лучше всего отражать атаки хрудов в симулируемых битвах. Недавние неудачи послужили стимулом не только для их гнева, но и для мышления: честолюбивые кузнецы войны понимали, что добьются славы, если разработают выигрышную тактику.

Все они отличались честолюбием, и у каждого имелись собственные идеи. Пока командиры не могли договориться даже о том, каким образом проверять свои теории. Пуристы, предпочитавшие «войска» из деревянных брусков и определение исходов путем броска десятигранного кубика, яростно спорили с любителями симуляций боев на гололитах при помощи когитаторов. Те, в свою очередь, чуть ли не дрались с легионерами, которые заявляли, что непредсказуемость хрудов можно смоделировать только одним способом: соединить в комплексную сеть мозги сервиторов, искусственно доведенных до безумия. Воины из Братства Грома, называвшие себя Опаленными, также явились на совещание и высказывали свои идеи относительно нового оружия, необходимого для победы над ксеносами. Их планы порождали еще больше дискуссий, когда различные кузнецы войны одобряли или критиковали эти предложения, называя их или «вдохновенно гениальными», или «совершенно нереализуемыми».

— Похоже, все возвращается на круги своя, — подытожил Харкор.

— Не обманывайся, — бросил Форрикс, чувствуя, что в отсеке нарастает агрессия. Воины разговаривали резче обычного. — Они раздосадованы, и споры могут закончиться скверно.

— Обстановка напряженная, — согласился Голг, — но что с того? Это не вредно. Орден для того и создавался.

— Послушай Эразма, Форрикс, — посоветовал Харкор. — Чего ты ждал? Эта кампания стоила нам пятой части бойцов. Наши братья спорят не о закреплении успехов, а о том, как обеспечить выживание легиона. Конечно, они немного упрямятся.

— Значит, так? — отозвался первый капитан. — Нет, это ненормально. Посмотрите, как они грызутся из-за правил, отвлекаясь от сути проблемы. К норме все вернется, когда мы оставим этот субсектор и начнем сражаться с врагами, не скачущими во времени.

Харкор усмехнулся.

— Серьезно? Пара небольших поражений от этих ксеносов — и ты уже пророчишь погибель, как базарный предсказатель?

— Я не считаю смерть тридцати тысяч легионеров «небольшим поражением», брат! — набросился на него Форрикс.

— У нас есть другие, и всегда будут, — пренебрежительно бросил Харкор. — Скоро подойдет снабженческая флотилия из скопления Меретара. В трюмах ее кораблей сидят рекруты с нашей родины и прочих владений — зерно на мельницу войны. Согласен, хруды изворотливы, но даже им нужно стоять на камне. Когда мы снесем опору чужаков железом, они рухнут, как и любой другой враг.

Форрикс повернулся к разыгрываемой тактической симуляции. Гранд-батальоны Железных Воинов осаждали неподвижный объект в стандартном боевом порядке: окружили его контрвалационной линией, возвели полевые укрепления для артиллерии, разместили братьев по траншеям и ждали приказа на штурм.

— В Сак’траде у хрудов пятнадцать основных и восемьдесят четыре вторичные планеты, — сказал он. — Если исключить миры, покинутые чужаками, мы захватили три. Даже ты сумеешь подсчитать, что для взятия остальных нам не хватает нескольких сотен тысяч воинов.

Капитан, игравший за хрудов, неожиданно развернул подразделение ближнего боя за батареей ракетных установок «Мантикора», и та исчезла из бытия. До конца битвы со стола сняли целую гранд-роту Железных Воинов. Изображавшие ее деревяшки бесцеремонно ссыпали в ящик из черненой стали.

— И они убегают, а не сражаются, — добавил Форрикс. — Как ты думаешь, что произойдет, когда мы наконец прижмем хрудов к стенке?

Голг ухмыльнулся; чему именно, первый капитан недоумевал. Эразм был сухим человеком. Он равно сторонился и Додекатеона, и любых других организаций. Несмотря на статус триарха, он оставался в капитанском чине, что не располагало к нему старших кузнецов войны.

Харкор махнул рукой.

— Мы — железо. Мы не затупимся. Это…

— Тсс! — оборвал его Форрикс.

Разговоры в зале стихли, как успокаивается трава, встревоженная порывом ветра.

— Примарх! — воскликнул кто-то.

— Пертурабо здесь! — подхватил другой голос.

Группки легионеров в центральном проходе расступились. Пертурабо шагал между столов, обмениваясь с воинами приветственными кивками. Атмосфера в зале изменилась: космодесантники испытали воодушевление при виде повелителя.

Под аккомпанемент ударов сабатонами по палубному настилу началось скандирование:

— Железо внутри! Железо снаружи! Железо внутри! Железо снаружи!

Все умолкли, как только Пертурабо остановился возле триархов. Трое воинов ударили наручами по доспехам.

— Приятно снова видеть вас, мой господин, — сказал Форрикс, но к его радости примешивалось беспокойство: примарх осунулся и выглядел усталым. Впрочем, когда он неловко улыбнулся сыновьям, кузнец войны почти успокоился.

— Твои действия заслуживают одобрения, первый капитан, — произнес Пертурабо.

Форрикс благодарно склонил голову.

— Мы направляемся к гравипаузе? — спросил примарх.

— Да, мой господин. Я намеревался там ожидать ваших приказов и подхода флотилии снабжения.

— Кроме того, оттуда можно совершить экстренный варп-прыжок, — заметил Пертурабо, и в его улыбке появилось нечто жестокое.

Форрикс ответил с осторожностью:

— Этот вариант я не учитывал, мой господин, — солгал он. — Кампания еще не завершена.

Харкор уничижительно фыркнул. Игнорируя его, примарх оглядел помещение.

— Ну же, мои воины, не прекращайте дискуссий! Печален день, когда молчит Додекатеон. Трудитесь с прежним усердием. Кто впечатлит меня, измыслив лучшую стратегию для победы над хрудами? Не стесняйтесь моего присутствия.

Разговоры медленно выползли из пропасти молчания. Голоса, поначалу осторожные, как крадущийся зверь, возрастали в громкости и темпе, пока в зале не воцарилась почти та же обстановка, что и до появления Пертурабо.

Тот больше не улыбался.

— Когда прибудет флотилия снабжения? — уточнил он у триархов.

— Скоро, мой господин, — угодливо ответил Харкор. — Там не меньше пяти тысяч новобранцев, свежие бронетанковые соединения, новые аукси…

— Мне известен список грузов, — перебил примарх. — Я не знаю, когда мы их получим.

Форрикс откашлялся.

— Ждем со дня на день. Вскоре узнаем точно. Я восстановил астропатический контакт с субфлотами в близлежащих системах. Связь на большие расстояния по-прежнему затруднена, однако наши астропаты сообщают, что волнения реальности после отбытия хрудов ослабевают. Скоро у нас будет надежная связь, если мы останемся в Гуганне, а не переместимся на территорию, еще удерживаемую чужаками.

Рассеянно кивнув, Пертурабо шевельнул огромными челюстями. Он снова выглядел затравленно.

— Хочу посовещаться. Нужно заканчивать эту кампанию.

— Как пожелаете, мой господин, — откликнулся Голг.

Примарх подозвал их к гололитическому столу, который использовался для симуляции баталий. Стоявшие там кузнецы войны молча удалились, закрыв свои программы, и грязно-белое экранное поле опустело. Пертурабо вызвал другое изображение.

— Полный картологический обзор Глубин Сак’трады. Наложить мои картограммы, дата изменения — четыре, три, два.

Стол загудел. Звездное полотно вспыхнуло, погасло, затем стабилизировалось. Воины увидели изолированную сотню светил, окруженных черной пустотой. В таком масштабе ближайшая из населенных имперских миров не попала на схему. У основания гололита из скопления тянулась двойная неровная полоса звезд — пролив Вульпы, которые так неэффективно удерживал Дантиох. Системы, населенные хрудами, были обведены красными кружками. От десятка точек в центре образования, где располагалось большинство важнейших планет, отходили волнистые стрелки — пути миграции чужаков.

— Сыны мои, в одиночестве я не сидел без дела, а составлял эту карту.

Больше примарх никак не объяснил свое отсутствие, расшатавшее легион, и, разумеется, не извинился. Железный Владыка никогда не извинялся.

— Мы спровоцировали массовое переселение хрудов. Если оно продолжится такими темпами, через шесть месяцев Глубины очистятся от ксеносов. Формально данный регион Галактики будет свободен, но, думаю, поручая нам это задание, Император имел в виду несколько иное.

Голг широко улыбнулся плоской шутке Пертурабо. Харкор с Форриксом и глазом не повели.

— Хотя Дантиох проявил трусость, изъявив желание отступить, и неумело оборонял наши миры-крепости в Вульпе, в одном он был прав. — Сомкнув пальцы, примарх широко развел их внутри проекции, и гололит плавно уменьшил изображение.

Глубины Сак’трады превратились в размытый шар света, похожий на несформированную звезду. Рукав Ориона — Лебедя, сам по себе изолированный участок Галактики, замерцал и внезапно покрылся синими колечками — обозначениями имперских систем.

Поверх него протянулись ожидаемые маршруты миграции темпораферроксов.

— Ближайшее имперское владение в двадцати трех световых годах от нас. — Пертурабо указал на звезду с пометкой «Халдос». — Исходя из моих наблюдений за необычными перемещениями хрудов, я полагаю, что в течение месяца они атакуют системы Кадомус и Халдос, планеты Биргитта, Йонсклейм и Магна Афродита. Если чужаки направятся дальше, то окажутся возле Красного Шрама и Ваала, родного мира Сангвиния.

— Так пусть Ангелы с ними и разбираются, — предложил Голг.

Примарх заткнул его взглядом.

— Всего я определил четыре главных пути переселения, но три оставшихся, вероятно, уходят к внешней границе сегментума Ультима. Там чужаки рассредоточились бы, нанеся минимальный урон имперским территориям. Однако нам приказано уничтожить хрудов, и мы уничтожим их.

Железный Владыка снова повел рукой. Стол выпустил облачко газа с электрическим запахом и сменил фокус.

— Пролив Вульпы. Тут прошло много ксеносов. Как сообщает Дантиох, здешние хруды, в отличие от тех, с которыми столкнулись мы, сражаются, только если на них напасть. По крайней мере, так было до недавнего времени, пока они не начали прибывать огромными массами. Впрочем, и тогда многие из чужаков оказывались — если так можно сказать — гражданскими. Вероятно, они бегут через пролив по той же причине, по которой я хотел удержать его: это надежная дорога из Глубин. Если мы заблокируем проходы здесь, здесь и здесь… — на гололите вспыхнули красные полосы, помеченные кодовыми названиями тактических групп, — …им придется выбрать путь наименьшего сопротивления. Вот этот.

Изображение Вульпы моргнуло, и значки хрудских роев потекли в единственный свободный коридор.

— Из-за некомпетентности Дантиоха у нас тут не осталось миров, но это может сыграть нам на руку. Хруды не ждут противодействия. — Пертурабо заметно оживился. — Если применить более мощные версии стазис-ловушек, использованных нами на…

Монолог примарха оборвал заливистый перезвон. Обернувшись, триархи увидели офицера, который боязливо подступался к примарху. Над головой человека порхал херувим-вестник.

— Что тебе нужно? — требовательно спросил Харкор. Обойдя стол, он встал перед человеком. — Смертным запрещено приходить сюда.

— Я… я прошу прощения, мой господин. Мне так приказали. Срочное дело требует внимания примарха.

— Какое дело? — Пертурабо, занятый планом кампании, не смотрел на человека.

Тот нервно сглотнул.

— Мой господин, флотилия снабжения на траектории подхода.

И зачем сообщать мне об этом? — отрывисто произнес Железный Владыка. — Разве у меня нет легиона экспертов в подобных вопросах?

Харкор неприятно улыбнулся смертному. Наступила длинная пауза.

— У нас проблемы со связью и ауспиками дальнего действия, — быстро проговорил офицер, — но, похоже, там только один корабль.

Пертурабо наконец оторвался от гололита.

— Один корабль? — Тень примарха упала на дрожащего человека. Он сжал кулаки, и вестовой поежился.

— Да, мой господин.

— Ты знаешь, какой именно?

— Н-никак нет, мой господин.

— Так узнай! — зарычал Железный Владыка. — Сейчас же!

Офицер на подгибающихся ногах выскочил из Додекатеона.

— Что там еще… — пробормотал себе под нос Пертурабо и крикнул: — Братья!

Кузнецы войны повернулись к нему, бросив игры и споры.

— На этом столе моя новейшая стратегия. Изучите ее, проверьте, попробуйте опровергнуть. До моего возвращения подготовьте осуществимый план, как избежать повторения катастрофы. Трезубец, за мной.

Харкор, Форрикс и Голг, отойдя от стола, двинулись за повелителем.

Пертурабо хотел размять ноги, как обычно делал после сидения взаперти. В такие периоды он всегда активно трудился, почти не отходя от чертежной доски.

Вместо того чтобы сесть на один из ходивших по звездолету поездов для экипажа, воины преодолели несколько километров до командной палубы пешком. В пути Харкор хотел было что-то спросить, но примарх оборвал его грозным взглядом.

Офицеры на мостике вели себя как приговоренные. Из напряженных глоток звучали тихие приказы, на бледные лица падал тусклый, отраженный свет гелевых экранов. Люди украдкой посматривали на Железного Владыку, пока тот шагал по палубе, но задержать взгляд не решались. Пертурабо словно сочился яростью, его сгорбленное тело распирала жажда насилия, готового вырваться наружу в ответ на самую крошечную ошибку.

Примарх встал возле пустого капитанского трона. Устройство почистили и открыли в ожидании нового хозяина, но кому выпадет эта сомнительная честь, еще никто не знал.

— Доложить, — велел Пертурабо.

Вахтенный офицер кивнул. Как и прочие смертные на мостике, он ежился под взглядами повелителей-космодесантников. Взор примарха он выдерживал полсекунды, в дальнейшем же отчитывался участку пола у ног Железного Владыки.

— Это «Андрокл», мой господин. Корабль вышел на связь минуту назад.

— Где остальная флотилия снабжения?

Человек согнулся под тяжестью бурлящего гнева Пертурабо.

— Мой господин, я…

— Отвечай! — взревел примарх. Он опустил голову на уровень лица офицера, забрызгав того слюной. Железный Владыка напоминал чудовищного быка перед атакой. — Полагаю, ты установил контакт?

— Да, мой господин, — ответил дежурный.

Пертурабо оглядел съежившихся слуг.

— Тогда немедленно открыть мне гололит-канал с их командиром! Что с вами такое? Умом тронулись? Мне самому все делать?

Офицер вздрогнул и трижды сглотнул. Лишь тогда он сумел заговорить:

— Мой господин, капитан Тесугер прибудет сюда раньше «Андрокла», на скоростном челноке. Он желает лично сообщить вам новости.

— Судя по твоему виду, — произнес Железный Владыка, — тебе уже известно, что это за новости. Говори.

— Мой господин, я… я… — запнулся смертный.

Примарх схватил человека за плечи и вздернул над палубой.

— Говори!

По брюкам офицера расплылось темное пятно. Три капли жидкости упали на пол.

— Олимпия… — в ужасе прошептал вахтенный. — Она восстала против света Императора.

В иной ситуации выражение лица Пертурабо могло показаться смешным. Примарх побледнел, его глаза расширились и выглядели большими, как у ребенка, а челюсть отвисла от изумления. Никто прежде не видел Железного Владыку таким. Все, в чем он был уверен, исчезло в одночасье, как снесенный потоком воды песчаный фундамент, и высокомерие Пертурабо рассыпалось подобно замку, возведенному на этой основе.

— Мне… мне… жаль, мой господин, — добавил офицер.

Щеки примарха заалели, лоб пошел пятнами, рот искривился звериным оскалом. Зарычав, он сдавил дежурного в руках. Тот завопил от боли в ломаемых костях. Одной рукой держа несчастного за плечо, Железный Владыка вцепился ему в бедро, воздел беспомощного человека над головой, поднял ногу и с размаха опустил добычу на наколенник. Тело офицера переломилось, как веточка.

Отшвырнув мертвеца, Пертурабо дико огляделся по сторонам, словно надеясь отыскать где-нибудь в углу выход из тупика. Он присел, как получеловек, готовящийся к броску. Благородный облик исчез, и в глазах примарха заплясали искорки безумия.

Легионеры невольно стиснули болтеры. Голг осторожно отошел назад. Харкор оглянулся через плечо в поисках пути к бегству. Форрикс застыл, как парализованный. Мужчины и женщины на командной палубе замерли, позабыв о своих заданиях. Только сервиторы продолжали работу, бездумно бормоча отчеты или запросы распоряжений.

Напряжение стало невыносимым — хуже, чем перед надвигающейся бурей. Люди оказались в положении травоядных, запертых в клетке с беснующимся амбуллом. Они не верили, что выйдут с мостика живыми.

При виде их перепуганных лиц и реакции сыновей Пертурабо опомнился. Какое-то мгновение ему хотелось броситься на окружающих и перебить их всех; рациональная часть его разума, которую он взращивал долгие годы, замерла на грани распада, но затем возобладала вновь. Позор, принесенный такими вестями, нельзя было смыть кровью.

Гнев примарха угас — грозовая туча ушла в сторону, не пролившись дождем. Железный Владыка осунулся. Наткнувшись взглядом на искаженное ужасом лицо мертвого офицера, он потерял дар речи. Мерзкая сосущая боль начала пульсировать у него в груди, словно кто-то удалил сердца Пертурабо и заменил их ничем.

Неверие и стыд грозили убить его. Примарх крепко зажмурился.

— Сообщите мне, когда прибудет капитан Тесугер, — тихо произнес он. — Я приму его в командных покоях… наедине.

Опустив голову, он хотел уйти, но остановился и посмотрел на офицеров связи.

— Передайте, что ему нечего бояться.

Глава тринадцатая:

Олимпия в осаде

000. М31

Олимпия

Сто двадцать пятая экспедиционная флотилия стремительно вырвалась из варпа глубоко внутри системы Олимпии. Появившись вдали от безопасной точки Мандевилля, она прорвала в самой ткани космоса дыру, которая никогда не затянется полностью. Тяжелый крейсер «Агамемнон», пострадавший в битвах с хрудами, в момент прибытия не выдержал мгновенной нагрузки от гравитационных полей системы и взорвался. Новая звезда, кратко вспыхнувшая в небе, возвестила олимпийцам о возвращении домой Железного Владыки.

На борту крейсера находилась тысяча легионеров, но Пертурабо, даже не взглянув на их яркий погребальный костер, приказал армаде немедленно взять курс на Олимпию. Корабли перестроились клином, как для планетарной атаки, и примарх полным ходом помчался на родину.

Войдя на командную палубу, Форрикс обнаружил там двух других триархов. Модуль гололита окружала толпа капитанов и кузнецов войны. На лица космодесантников падал мягкий эрзац-свет планеты, спины их окутывала густая тьма, от ног тянулись идеально неподвижные тени.

Пертурабо возвышался на целую голову и плечи даже над самыми могучими своими сыновьями. Окруженный воинами в тускло-стальных доспехах легиона, он казался одинокой горой на равнине из железных черепов.

На командных мостиках звездолетов Астартес всегда было шумно. Офицеры — люди и постлюди — отдавали приказы, из всех уголков корабля и от остального флота поступали вокс-доклады. Сервиторы, бормоча биомеханическими ртами, извергали потоки данных. В воздухе витали тихие песни всевозможных работающих устройств: шепот модулей охлаждения, нарастающий в темпе писк системных извещений, жужжание шестерней и магнитных лент, пыхтение блоков жизнеобеспечения, пощелкивание световых индикаторов на приборных панелях. Главной же темой, перекрывавшей прочие мелодии в великой симфонии звездолета, была далекая пульсация двигателей — вибрация, что проникала в каждый атом человеческого тела и навсегда поселялась в его костях.

Но и ее заглушало более резкое, настойчивое гудение реакторов сотни доспехов, собранных в тесном пространстве. Сами по себе генераторы были почти бесшумными, но их хор напоминал визг циркулярной пилы, от которого ныли зубы.

Форрикс молча направился в передний ряд. Он хлопал братьев по наплечникам; те оборачивались и, увидев триарха, неохотно уступали дорогу.

Лицо Пертурабо выражало абсолютную, почти безумную сосредоточенность. Но, несмотря на шум вокруг, он заметил приближение кузнеца войны и повернулся к нему.

— Ты явился, Форрикс, — сказал примарх. — Как прошла инспекция?

В центре огромного гололита висело изображение Олимпии и ее спутников. Корабли флотилии снабжения стояли на высоком якоре, обратив к планете бортовые орудия. Под ними, игнорируя угрозу с небес, лениво вращался мир, большую часть которого занимали ступенчатые горные хребты, искаженные и разделенные тектонической активностью. Они казались шеренгами солдат, выполняющих замысловатые строевые упражнения. В низинах плескались маленькие сине-зеленые моря, а по высотным ущельям, схожим с наконечниками стрел, были разбросаны тысячи озер. Наготу Олимпии, ее каменистую кожу песочно-серого и коричневого цветов, прикрывали небольшие участки зелени. На склонах пиков росли редкие леса, а плодородные земли рассекали скалы длинными изумрудными полосами.

Последним из доминирующих цветов был белый: вокруг хребтов вились облака, скручиваясь небольшими вихрями над устремленным ввысь ландшафтом. Снег и лед покрывали высочайшие пики и полюса. Кое-где виднелись бурые пятна над промышленными комплексами, но индустрия еще не успела погубить планету.

Взглянув на нее, Форрикс с глубокой грустью подумал, кем он был, кем стал и о чем сейчас попросит его господин. Единственным ответом на мятеж было кровопролитие.

По бокам от примарха стояли Харкор и Голг, а вокруг них образовалось пустое пространство, будто какой-то невидимый щит не подпускал к ним остальных. Шагнув внутрь, Форрикс ощутил напряжение, исходящее от повелителя.

— По вашему приказу, мой господин, подготовлены и ожидают развертывания семь гранд-батальонов, — доложил кузнец войны. — Все транспорты собраны на десантных палубах «Железной крови», «Великой Мегеры», «Отмщения Птола» и «Железистого деспота».

— Хорошо, — отозвался Пертурабо.

В сине-зеленом свете гололита впадины на его лице казались черными, как у мертвеца. Голубые глаза примарха яростно сверкали, их вечный холод усилился и стал обжигающим.

— Какой у нас план? — спросил легионер, предчувствуя крайне скверный ответ.

— Форрикс, ты знаешь, как я поступлю. Я покажу им, что Пертурабо не прощает непокорности.

— Судя по твоему вопросу, Кидомор, ты не согласен с решением нашего господина, — ехидно вставил Харкор.

— Я предпочитаю не строить догадок, — бросил первый капитан, уставший от этой вечной язвительности.

Лицо Харкора скрывал шлем, но на неприкрытой физиономии Голга застыла алчная ухмылка, которая обеспокоила Форрикса. По происхождению Эразм был ниже двух других членов Трезубца и вел себя соответствующе. За какие прошлые обиды он надеялся отомстить сейчас?

Тщательно следя за собой, Форрикс оглянулся на других офицеров, надеясь определить их настрой. Любое проявление инакомыслия обернулось бы жестокой карой. Кузнец войны долго ходил в любимчиках Пертурабо, но сохранял свою позицию лишь потому, что понимал: он не застрахован от гнева повелителя.

Впервые за целую эпоху триарх испытывал неуверенность. Он всюду и всегда обрушивал металл на камень по приказу господина, но сегодня речь шла о камне его дома. Перед тем как металл вонзится в цель, он растерзает плоть родичей легионера. Примарха обуревала убийственная ярость, и кузнец войны не надеялся, что Пертурабо опомнится, ограничится малой толикой крови. Форрикс попробовал бы вразумить повелителя, но знал, что запросто может поплатиться жизнью. Погибать ему не хотелось, хотя сама мысль о смерти не слишком беспокоила космодесантника. Его превратили в живое оружие, которое Император не старался сберечь, и первый капитан давно примирился с неизбежностью гибели.

Впрочем, он мог выбрать свой способ смерти. Еще большее смятение у воина вызывал тот факт, что при всей омерзительности идеи штурма родного мира он не мог, как ни старался, убедить себя в неправоте примарха.

На экране, возле объектов на планете и орбите, появились инфоярлыки — предбоевые метки. Дело, несомненно, шло к войне — это подтверждал сам вид красного моря строчек данных, которые прокручивались, мерцали или застывали, повинуясь жестам Пертурабо.

— Вызовите магистра караула, — скомандовал примарх.

Со стороны поста связи, модули которого располагались у задней стены командной палубы, донеслось приглушенное подтверждение. Вместо Олимпии на экране появился легионер без шлема — возможно, он ждал сигнала с того момента, как флот вошел в реальное пространство. Воин старательно скрывал чувства. В свете от проекторных лент гололита он напоминал мертвеца.

— Капитан Атракс, — холодно проговорил Пертурабо. — Докладывай.

— Мой господин, — начал тот, — вижу, капитан Тесугер успешно выполнил задание и призвал вас домой. С великой радостью приветствую вас. Положение на планете незавидное, но я уверен, что после вашего возвращения проблема быстро решится. Мне…

— Что произошло? — прервал его Железный Владыка. — Объясни как можно короче, капитан.

Атракс моргнул.

— Мой господин, три месяца назад скончался губернатор Даммекос. Через считанные недели споры из-за престолонаследия вылились в небольшие стычки между отдельными городами. Когда флотилия капитана Тесугера прибыла за новобранцами, на планете уже не имелось центральной власти, и наши запросы о поставках были отклонены. Я рассредоточил корабли для охраны системы и направил Тесугера за вами. С тех пор ко мне приходили посольства от целого ряда фракций. Они объединяются в силовые блоки, которые…

Пертурабо вновь перебил офицера:

— И ты ничего не предпринял? На орбитальных станциях, звездолетах и самой планете находятся пять сотен Железных Воинов, но ты все это время сидел сложа руки?

Казалось, примарх говорит взвешенно, но все, кто слышал его, уловили фальшь.

Атракс лишь на миг задержался с ответом, что говорило о многом. Он выпрямил спину.

— Мы угрожали им, господин, но не хотели действовать поспешно. На Олимпии немало сторонников независимости, но оппозиция отнюдь не едина. Отколоться от Империума желают лишь некоторые, тогда как перемен требуют все. По моим расчетам, если бы мы приняли сторону той или иной фракции, в мире быстро вспыхнула бы полномасштабная гражданская война. Сейчас планета в блокаде, орбитальные платформы остаются в наших руках.

— Ты считаешь, что достойно исполнил свой долг?

— Я… Да, мой господин. Речь ведь не о каком-то маловажном владении, а о нашем родном мире. Я рассудил, что здесь необходима осторожность.

— Осторожность? — повторил Пертурабо. — Империум побеждает не благодаря осторожности, капитан Атракс. Ты скверно проявил себя. Немедленно передай командование своим заместителям и отчитайся передо мной на борту «Железной крови».

Лицо воина осталось непроницаемым.

— Как прикажете, мой господин.

Форрикс очень сомневался, что Атракс переживет эту встречу.

— Вернуть карту Олимпии, — скомандовал Пертурабо.

Изображение капитана пропало. Принялись пульсировать лампы частотного контроля, зашумели проекторные ленты, и сотворенная гололитом планета вновь безмятежно повисла в искусственной пустоте.

Железный Владыка долго смотрел на приютивший его мир. Когда Пертурабо повернулся к кузнецу войны, по лицу примарха было очевидно, какое решение он принял.

— Триарх Форрикс, отправь сообщение городам нашей родной планеты. Мы встретимся с их делегациями для переговоров под флагом Эйрены. — Перед тем, как повернуться обратно к гололитическому шару Олимпии, Пертурабо передал воину свиток. — Здесь мои инструкции. Проследи, чтобы их выполнили в точности.

— Как прикажете, господин, — отозвался первый капитан. На сердцах у легионера было тяжело от дурного предчувствия, но ему хватило ума скрыть это.

Из Кардиса открывался вид на грандиозный пик Апарин. Некоторые горы превосходили его высотой, но лишь немногие — красотой. Вершина представляла собой почти идеальную пирамиду: три гладкие грани серой скалы с изящными пластами льда и снега переходили в широкие откосы, густо покрытые благоухающими сосновыми лесами Люди называли Адарин «Стариком» за схожесть с пожилым человеком, укутанным в плотный зеленый плащ.

Там, на склонах, разместился лагерь Пертурабо. Саперы снесли часть деревьев, удалили тонкий слой грунта и выровняли скалы в радиусе сотни метров, создав площадку с перепадом высот не больше миллиметра. Любопытные горцы — пастухи и лесные охотники — стеклись к столпам дыма, поднимавшимся в небо от синтезных резаков и пил-камнерезок Железных Воинов. Легионеры на местных не обращали внимания. Примарх велел бойцам вырубить в горе ступени до расположенного более чем двумя километрами ниже тракта — великой дороги Пеллеконтии, по которой сам Пертурабо много лет назад пришел в Кардис, начиная поход по объединению мира.

Тот крестовый поход был идеалистичным, глупым — пустой тратой времени.

Так думал примарх, глядя на труды своих осадных мастеров и вспоминая былые дни. Великая и опасная злоба обуяла его.

Бойцы возвели для Пертурабо просторный шатер из серо-стального шелка, с центральным адамантовым шестом — высоким, как мачта, и способным устоять под натиском ветров, что время от времени дули с вершины Адарина. Пол отполировали до гладкости льда и посыпали промытым белым песком. Обставили павильон так богато, как могли ожидать владыки Олимпии, но примарх четко указал, что кресла здесь не понадобятся. На все у Железных Воинов ушло меньше суток.

Еще до того, как солнце опустилось к горизонту, для переговоров явились посланцы ближайших городов. Примарх стоял у всех на виду, но гостям не позволяли идти дальше вершины лестницы в лагерь. Кроме того, Железный Владыка не стал окружать бивак стенами или другими укреплениями. Достаточно мудрые люди увидели в этом предупреждение, и несколько эмиссаров поспешили вернуться домой.

Той ночью в лагере царило уныние. Горела лишь пара-другая огней. Олимпийцы — и те, кто наблюдал за стоянкой с опушки, и те, кто расположился на вершине лестницы, нетерпеливо ожидая приглашения, — не слышали ни речей, ни песен. На полпути к тракту находился второй лагерь, где велели собраться воинам и помощникам эмиссаров. Сами они не покидали верхней площадки на случай, если Пертурабо вдруг решит принять делегации.

На заре к представителям планеты вышел первый капитан Форрикс. За ночь прибыли новые послы. Все они гордо носили цвета и символы своих городов. Когда кузнец войны впервые покинул ставший родным мир, эти знаки служили только для выражения гражданского патриотизма. Теперь они стали атрибутами воинственной непокорности.

Как быстро все изменилось.

Увидев подходящего к ним стального гиганта, эмиссары поднялись на затекшие ноги. Двое часовых, которые всю ночь простояли неподвижно, как изваяния, повернулись кругом, притопнули и удалились строевым шагом. Форрикс ждал у верха лестницы. В лучах восходящего солнца его простой доспех отливал расплавленной бронзой. Воин вгляделся в лица смертных, на которых читались страх, трепет и раздражение.

Он собирался огласить им послание, которое вполне можно было передать по всепланетной сети, но Пертурабо ценил театральность.

— Я — кузнец войны Форрикс, первый капитан и триарх. Я принес вам слово моего примарха, Железного Владыки. — Он окинул людей грозным взглядом, давая понять, чтобы они слушали внимательно. — Примарх будет говорить с вашими господами. Идите к ним. Сообщите, что Пертурабо призывает их на мирную встречу по строгим правилам Эйрены, которым подвластны повелители всех городов Олимпии. Если ваши хозяева подобны деспотам прошлого, они попробуют трусливо спрятаться за чужими спинами. Знайте: если тираны не явятся лично, примарх… расстроится, поэтому советую вам найти убедительные аргументы. У вас полдня, чтобы привести сюда господ.

Эмиссары не двигались — никто не хотел уходить первым. Вперед выступил невысокий мужчина заискивающего вида с раздвоенной бородой, какие носили в Ведрике. Мышц у него почти не было — жалкое создание, рожденное в мире изобилия. Воистину эти люди не понимали, что навлекли на себя.

— Большинство из нас — полномочные представители, наделенные правом вести переговоры от имени своего города. Здесь уже присутствуют все, с кем необходимо встретиться примарху. Отчего эта задержка? — спросил он ровным, отточенным тоном профессионального дипломата.

Форрикс возненавидел мужчину с первого взгляда. Легионер устыдился того, что такого человека родила планета, которую он называл домом. Посланник не имел ни чести, ни воинского духа — он был подколодной змеей. Люди вроде него осознанно увели Олимпию с пути истинного обратно к мелочным конфликтам. Они наживались на интригах, пока солдаты проливали за них кровь.

— Оттого, что вы ему не подходите, — объяснил триарх.

— Если мы побеседуем с примархом сейчас, это сбережет немало сил в дальнейшем, — настаивал эмиссар.

— Вы не увидите его, — просто ответил легионер и повернулся спиной к послам.

Увидев это, другие смертные немедленно подали голос и осыпали воина вопросами, пока тот шагал обратно к павильону.

Чем дальше уходил Форрикс, тем настойчивее кричали посланники, но ни один не решался покинуть безопасные ступени и взойти на площадку, хотя поблизости не было охранников, способных преградить им путь. Очередное свидетельство их трусости.

«Как низко пали могучие олимпийцы, — подумал кузнец войны. — Отринули не только мудрость, но и отвагу».

Из прошлого вернулось лишь дурное, ничего хорошего.

Эти люди заслуживали смерти.

Назначенные полдня прошли. Города подчинились и отправили на переговоры своих аристократов. Когда они прибыли, Пертурабо заставил высокородных мужчин и женщин прождать вне павильона большую часть суток и лишь затем велел своим ветеранам Тирантикос впустить их. У вершины Адарина было холодно даже летом, но в разреженном воздухе ярко сияло солнце. Оно легко опаляло кожу, невзирая на ледяное дыхание горы.

Аристократы вошли с надменным видом, словно не понимали, что смотрят в лицо своей погибели. Разумеется, среди них не оказалось ни тиранов, ни князьков из менее значимых городов.

«Как смеют их посланники вести себя так спокойно и уверенно? — подумал Пертурабо. — Им следовало бы ползать на брюхе и молить о пощаде».

С каждым явились герольды, которые звонкими голосами объявляли имена посланников: Птолемиад, Дамек, Крастонфор, Фальк, Арестаин и еще два десятка благородных фамилий. Вперед выступили представители семейств, из рядов которых традиционно выбирали тиранов. Примарх различал знакомые черты в лицах младших сыновей и дочерей этих домов — насмешливое превосходство, которое они не могли, да и не пытались скрыть. Когда-то Пертурабо разбил армии их предков, оставил свои кровавые следы в высоких дворцах их городов, но гордыня в аристократах по-прежнему одолевала страх. Они оглядели посыпанный песком пол в поисках кресел. Когда таковых не нашлось, к высокомерию гостей добавился гнев, и примарху захотелось то ли рассмеяться, то ли наброситься на них.

Он заставил себя успокоиться. Еще не время.

Место для сидения было только у Пертурабо — громадный трон, доставленный с «Железной крови». Примарх решил избавиться от него: престол был выполнен в олимпийском стиле, к которому повелитель легиона сейчас не испытывал особой любви.

Делегаты выстроились перед Железным Владыкой. Некоторые при этом обменялись резкими фразами насчет порядка мест. Около половины аристократов носили красные повязки на правых руках, немного меньше — синие, горстка — вообще никаких.

«Вот они, фракции».

Пертурабо мысленно соотнес лица и имена с городами. Очевидно, планета разделилась между наследниками Ахейского гексополиса и Пентуикского союза, двух группировок, которые противостояли объединению Олимпии полтора века назад. Предсказуемый исход, предвестник дальнейших расколов. Уже скоро вновь начнутся схватки между городами-государствами. Примарх невыносимо устал от этого.

— Вы избрали того, кто будет говорить за всех? — спросил Пертурабо из сумрака у задней стенки шатра.

Единственный источник света — сияющий круг под отверстием вокруг опорного кольца, пересеченный тенями веревок, — был настолько ярким, что остальной павильон казался погруженным в полутьму.

Вперед шагнула какая-то женщина.

— Дематея Ахосская! — провозгласил ее герольд.

Примарх не узнал женщину — она еще не родилась, когда Железный Владыка в последний раз был на Олимпии.

— Примарх Пертурабо! — воскликнула она. — Мы, Ахейский гексополис, просим тебя встать на нашу сторону и покончить с пентуикскими псами. Тогда вернется мир.

— Ты похожа на свою пра-пра-прабабушку, — тихо произнес Железный Владыка.

Это заявление огорошило посланницу. Дематея вела себя гордо, но недостаточно, чтобы скрыть страх и утаить смятение.

— Она была умной женщиной, — продолжил Пертурабо. — Когда я подошел к вратам Ахоса с бойцами Лохоса и Железной Ватаги, она распахнула двери и приветствовала меня. Твой город до сих пор стоит лишь благодаря ее мудрости. В тебе я подобного глубокомыслия не замечаю. — Примарх оглядел других эмиссаров. — А вы, с красными лентами — Пентуикский союз? — Он фыркнул. — Возродили это жалкое сборище? Зачем вы пришли ко мне? Уверен, тоже будете просить моей поддержки в отделении от Империума Человека.

Дидимус Диогорас, представитель пентуикцев, ухватился за этот шанс.

— Мы не хотим подобного. Мы просим только оставить нас в покое. Империум выпивает нас досуха!

— Предатели, — бросила Дематея.

— Возможно, если бы не интриги ахеян, мы не оказались бы в столь плачевной ситуации! — огрызнулся Дидимус.

— Мы верны!

— У нас общие беды.

— Но разные цели, — возразила женщина.

— А вы, без повязок? — вмешался Пертурабо.

Он говорил мягко, и посланники не ощущали угрозы. В отличие от его воинов.

— Мы гордимся своей независимостью, — ответил кто-то из аристократов, поверив невозмутимой маске примарха.

— Мой господин, если возможно, приступим к переговорам, — попросила Дематея. — Мы хотели бы высказать ряд жалоб. Как только они будут удовлетворены, мы — синие ленты — вернемся домой.

— С жалобами мы согласны, с восстановлением власти Империума — нет. Мы, Пентуикский союз, требуем вернуть нам планету, — заявил Дидимус.

— Не слушайте его, мой господин, — сказала Дематея. — Ахейский гексополис желает скорейшего восстановления законной власти, однако сначала нужно обсудить тяжкое бремя рекрутчины.

Очевидно, она презирала Диогораса и стремилась как можно быстрее завершить переговоры, чтобы не находиться рядом с ним.

— А что насчет ваших требований о передаче Искийского полуострова вашим марионеткам в Доросе? — указал тот. — Вы твердите о верности, но при этом пытаетесь завладеть нашими землями.

— Ложь!

Они начали препираться и кричать друг на друга, забыв, что находятся в присутствии полубога. Раздражение Пертурабо нарастало.

— Мы не на переговорах, — тихо произнес он, но спор продолжался.

Более того, к нему вступали все новые делегаты.

На примарха внезапно накатила волна гнева, его терпение лопнуло. Железный Владыка ударил по подлокотнику трона, но даже лязг металла не остановил ссору.

— Это не переговоры! — рявкнул Пертурабо. Только теперь послы умолкли. — Вы здесь не затем, чтобы жаловаться мне или рассказывать о ваших бессмысленных распрях! — Он подался вперед, к ярким лучам солнца. На лицо примарха легли тени, отчего оно показалось настоящим скалистым утесом. Железный Владыка продолжил, неторопливо, но внушительно, постепенно повышая голос до крика. — Всю мою жизнь ваши сородичи использовали меня, говорили мне, что делать, пока не пришел мой настоящий отец. Вы забыли новый порядок. Тирана Лохоса назначили планетарным губернатором, и после смерти Даммекоса вам не следовало выступать против его преемника.

— Мы не враждебны Империуму, — объявила Дематея. — Мы верны его идеалам, но не властям.

— Новый порядок? Мы должны подчиниться наследственной всепланетной тирании, чтобы вам легче было подавлять наш дух? — скептически проговорил Дидимус. — Хватит! Мы отделяемся от Империума. Ваш «новый порядок» не принес Олимпии ничего хорошего.

— Ничего хорошего, говоришь? — Пертурабо поднял руку, призывая всех к благоразумию. — Единство. Мир. Новые технологии. Легкая жизнь, свободная от войн и внешних угроз. Если бы не я, каждая мать на планете до сих пор бы молилась, чтобы Черные Судьи не вернулись, пока живы ее дети. Чего вы лишились? Возможности воевать друг с другом? Жалеете о времени, когда в любом городе одна семья стояла выше всех прочих? У вас большие проблемы с пониманием истины.

— Мой господин, вы избавили нас от одного кошмара, но заменили его гораздо худшим! — запротестовал Дидимус. — Раньше у нас забирали десятки людей раз в столетие, теперь рекрутируют тысячи каждый год.

Примарх сузил глаза. Металлические подлокотники заскрипели в его хватке.

— Вы отняли у нас детей, — поддержала Дематея. — Забрали их, изменили, повели на смерть в чужих мирах. Для противников вы и ваш Император ничем не лучше Черных Судей. Древние владыки скопления Меретара украли у нас во много раз меньше людей, чем отобрали вы.

— Ложь! — огрызнулся Пертурабо. — Теперь ваши сыновья — герои, а не расходный материал.

— Так докажите, что это так, — взмолилась женщина. — Дайте слово, что ваш Император ценит их самопожертвование.

По телу примарха пробежала жаркая дрожь гнева.

— Не обращайте его имя против меня, — угрожающе тихо произнес Железный Владыка.

— Так что с нашими жалобами? — напомнил Дидимус. — Нужно разобраться с политической ситуацией. Если вы хотите, чтобы мы остались частью вашего государства, положение должно измениться!

Пертурабо повернулся к нему с застывшей улыбкой.

— А что с вашими жалобами? Ты серьезно считаешь, что они относятся к делу?

Теперь он изображал саркастичное дружелюбие победившего деспота. Такую роль примарх уже играл прежде, и аристократы понимали, когда с ними обращались подобным образом. Железный Владыка говорил себе, что поступает так по необходимости, а не для удовольствия.

— Вы рассмотрите наши запросы?

Фальшивая улыбка Пертурабо угасла.

— Разве ты еще не понял? До сих пор думаешь, что Олимпия — особенный мир, потому что здесь нашли меня? Ваша планета ничем не отличается от других, отвергнувших свет и защиту Императора. Она нарушила Согласие, и за это испытает на себе гнев нашего легиона, как и любой мятежный мир.

Он встал — нет, вознесся над людьми.

— Вы не были на передовой Великого крестового похода. Вы не видели, как я сжигал планеты, искоренял цивилизации, истреблял без остатка ксенорасы. Если бы вам показали хоть один из ужасов, таящихся в пустоте, вы молча отдали бы мне своих детей. Я пролил столько крови с единственной целью: уберечь человечество. Все колонии людей, отказавшиеся от предложения Императора, были уничтожены, хотя среди них встречались и те, что превосходили Олимпию красотой и развитием. Почему? Ради спасения основной массы человечества. Вы чрезвычайно глупы, раз решили, что вам спустят это оскорбление. Вы — ни много ни мало — восстали, и кара будет соответствующей.

— Мы пришли на переговоры! — залопотал Дидимус. — На третейский суд, созванный по древним уложениям Эйрены, а вы угрожаете нам насилием?

— Хочешь мира? — яростно произнес Владыка Железа. — У вас был мир, но вы отвернулись от него. Я осудил вас в тот же миг, как услышал об измене, и признал вашу вину. — Он шагнул вперед. Эмиссары испуганно отшатнулись. — С предателями не ведут переговоров.

Пертурабо усмехнулся, нервно и с ноткой безумия. Рациональная часть его сущности, которая некогда управляла рассудком примарха, с тревогой наблюдала за этой пантомимой, но никак не могла повлиять на развитие событий. Примарх сомневался, что захотел бы остановиться, даже если бы мог. Много дней он размышлял, что должен сделать, и неотвратимо приближался к пути крови. Сейчас, вступив на него, Пертурабо почти с облегчением готовился проследовать дальше, к закономерному финалу.

— Узрите!

Примарх кивнул своим Доминаторам. Воины потянули отключенными силовыми кулаками за толстые золотые веревки. Шнуры наверху стен развязались, полотнища шатра упали на пол; остался только купол. Порыв холодного ветра смел песок с пола. Пертурабо указал в сторону черных укреплений Кардиса, что возвышались над горизонтом. Напротив них пролегала глубокая расселина Кардикронского прохода, ряды стен которого напоминали воротник рептилии, раздутый в момент опасности.

— До того как я покорил Кардис, эти стены считались неприступными. Более чем тысячу лет ни одному врагу не удавалось сокрушить их до меня. Я перестроил их по лучшему плану, и теперь они непреодолимы для любой наземной атаки, кроме моей. Но я не стану покорять этот город, как некогда. Не стану разбивать его бастионы и приказывать воинам убивать его жителей.

Некоторые аристократы явно успокоились. Другие были более осторожны.

— Тогда что вы сделаете? — спросил Евгон Птолемиад из Кардиса.

— Уничтожу его. Полностью. Сотру с лица земли. Кардис был местом моей первой победы в войне за объединение Олимпии, так пусть же с него начнется усмирение. — Пертурабо откинулся на спинку трона. — Да возвестит огонь о возвращении Железного Владыки.

— Нет! Прошу, господин, не надо! — взмолился Птолемиад.

— Вы не можете… — начала Дематея.

Примарх сжал кулак.

Корабли на орбите низвергли сияющие копья света. Лучи лэнсов ионизировали атмосферу, и ударные волны перегретого воздуха пронеслись над хребтами подобно раскатам грома. Потоки энергии врезались в едва видимый пузырь пустотного щита над Кардисом. Силовое поле схлопнулось, и рев отразился от суровых ликов олимпийских гор.

Пронзительный визг летящих к поверхности тяжелых снарядов заглушил любые слова. С небес упали гигантские бомбы, раскаленные добела от трения о воздух. Оставив за собой дымные, изящно переплетавшиеся следы, они взорвались и со свирепым ревом пламенного разрушения сровняли Кардис с землей.

Небо полыхнуло. Посланники закричали, прикрываясь руками от вспышки.

Над городом распустился атомный цветок. Завывающий ураган снес шатер и повалил эмиссаров на колени. Огонь, хлынувший во всех направлениях, поджигал горные леса и превращал возделываемые долины в отравленный пепел.

— Я долго и тяжко бился, пока не собрал достаточно делящихся материалов для оружия, которое наконец вразумило этот мир! — Голос примарха перекрыл стенающий, жаркий ветер смерти, что дул из Кардиса. — Благодаря Императору и жрецам Марса теперь у меня есть лучшее снаряжение — средства разрушения, каких вы и представить не можете. — Шапка ядерного гриба продолжала расширяться, а «ножка» из пара и пыли была такой толстой, что казалась твердой. — Второго шанса у вас не будет.

Ураган неестественно плавно ослаб до теплого ветерка. На месте Кардиса неистовствовала огненная буря, изрыгавшая черный дым в небеса, где рассеивалось ядерное облако.

— Олимпию ждет децимация. Такая участь постигла мой легион, когда я счел его недостойным, так же будет здесь! — Пертурабо закрыл глаза, не пытаясь скрыть боль.

— Вы убьете каждого десятого? — спросила Дематея.

— Вы сами это сделаете, — отозвался примарх.

— Вам никогда не удастся обратить наших людей друг против друга, — возразила женщина.

— Я и не надеюсь, — заверил Железный Владыка. У него затекла шея, и он повел головой. Лязгнули углубленные в череп вводные кабели. — Тех, кто подчинится, не тронут. Остальных истребят или поработят. Если вы не собираетесь помогать моему легиону и Императору как свободные люди, будете служить мне в цепях. Такова цена неповиновения, уже известная многим мирам.

Железные Воины окружили делегатов стеной блестящего керамита. Пепельные тучи над руинами Кардиса затмили солнце, превратив день в холодные сумерки.

— Эйрена! — выкрикнул Дидимус. — Мы пришли сюда под эгидой Эйрены!

— Ваши обычаи для меня ничего не значат, и так было всегда. Сейчас начнется урок, который должна выучить Олимпия: я ценю только преданность. Если вы не лояльны, то бесполезны.

Пертурабо поднял руку.

— Мы верны, — поклялась охваченная паникой Дематея. — Мы не хотим покидать Империум. Вы неправильно поняли!

— Я прекрасно все понял. Вы желаете изменить взаимоотношения с Империумом, но он — воплощение воли Императора, а его воля прочна, как железо. Чтобы согнуть металл, его нужно раскалить и обработать молотом, но ваши жалкие просьбы не подкреплены силой. Все вы — предатели, а у измены нет градаций. Ваши люди умрут. Вы умрете. Ваши города умрут. Кардис — лишь первый в списке, и прежде чем я дойду до конца, вся Олимпия падет на колени и будет молить о милосердии.

Он повернулся от пленников к легионерам.

— Убить всех, — скомандовал примарх. — Никого не щадить, но головы оставить целыми. Потом отправите их обратно в города. Эти создания еще доставят последнее сообщение.

Эмиссары попытались бежать. Пертурабо смотрел, как их расстреливают и как кровь впитывается в песок, сдуваемый ветром с горы.

По требованию примарха под дымящимися развалинами Кардиса разместили «Кавеа феррум» — лабиринт железных залов и хитроумных энергетических полей, в котором заблудились бы любые нападавшие. Оттуда Пертурабо руководил опустошением приютившей его планеты. Прощения не получал никто — а после Кардиса на это никто и не рассчитывал. Истощенные армии Олимпии испробовали против отчужденных сыновей все возможные ходы, от безоглядной атаки до полной капитуляции. Успеха не достиг никто — всех солдат перебили на месте.

Для Железных Воинов, озверевших после десятилетий бесславных сражений, чувствовавших себя брошенными и недооцененными, вероломство соотечественников стало последней каплей. Без сомнений и жалости легион вырезал людей по всей планете. Случались исключения — отдельные легионеры и небольшие подразделения отказывались исполнять волю примарха. С ними обходились так же жестоко, как с гражданским населением.

Форос, Иския, Врен и Ахос быстро пали один за другим в первые два дня, разрушенные до основания. Сначала Пертурабо захватывал крепости медленно, чтобы планета с ужасом ждала возмездия, но по мере развития кампании темп завоеваний возрос. Разделив легион, примарх направил во все уголки мира гранд-роты, и они ежесуточно покоряли несколько цитаделей, соревнуясь между собой в стремительности и изощренности штурмов. Космодесантники превратили осады в мрачный фестиваль воинского искусства. Сперва они разрушали стены массированными обстрелами, затем врывались в проделанные бреши. Процесс повторялся снова и снова.

Укрепления главных городов когда-то разработал сам Пертурабо, и многие кузнецы войны боролись за почетное право взять эти сложнейшие фортификации. Прочие поселения, окруженные старинными стенами из камня, пали за считанные часы. Сдерживая обещание, примарх давал их жителям возможность самим казнить десятую часть сородичей. Поначалу на это соглашались немногие, но все изменилось после известий, что Железные Воины истребляют больше половины олимпийцев, а выживших угоняют в рабство.

Некоторые города, неохотно повинуясь, принесли каждого десятого своего обитателя в жертву Железному Владыке.

За стенами разрушенных крепостей воздвиглись погребальные костры высотой в сотни метров. Груды тел, подожженные плазменными бомбами, горели дни напролет, а закованных в кандалы стенающих невольников загоняли в тяжелые транспортные модули и переправляли на орбиту.

Кое-кого война пока не коснулась. Еще не сдавшиеся олимпийцы нервно поглядывали на флот в небесах, но железные звезды, развешенные Пертурабо над их планетой, хранили молчание. Примарх вознамерился сокрушить уцелевшие города проверенными методами: кровью, металлом и камнем.

Лохос он оставил напоследок.

Глава четырнадцатая:

Падение Лохоса

000. М31

Лохос, Олимпия

Лохос был неприступен с трех сторон. Для атаки годился лишь один путь, да и то с большой натяжкой: на северо-востоке, где приютившая город гора соединялась с соседним пиком длинной выгнутой полосой голого камня — Кефалонским гребнем.

Подъездную дорогу на юге взорвали защитники, и склон там изуродовали бледные шрамы свежих обрывов. За всю свою историю лохосцы еще никогда не шли на столь радикальные меры. Восстановить такую дорогу будет безумно затратно, если вообще возможно. Оборвав связь с внешним миром, люди фактически признали, что обречены.

Триархи держались чуть поодаль от Железного Владыки. По мере завоевания примарх мрачнел все больше и не желал ничьего общества. Ожидая приказов, но не осмеливаясь потревожить господина, Трезубец застрял в томительном состоянии между действием и бездействием. За спинами офицеров высились гигантские орудия Стор-Безашк, впереди расстилалась опустошенная долина Аркандия, а за ней маячил город и единственный оставшийся подход к нему.

— Они уже мертвы и знают это, — произнес Голг. В последние дни с его лица не сходила высокомерная улыбка, словно ее выжгли на коже.

— Их бессмысленное упорство достойно восхищения, — признал Харкор.

— А что бы ты сделал на их месте? — вмешался Форрикс. — Убивал собственных детей?

Харкор гадко осклабился и повернулся к собрату по Трезубцу.

— Эй, Голг! Кажется, наш первый капитан еще не понял, что за войну мы тут ведем!

Первый капитан оставил подколку без ответа.

— У них сильная позиция. Им нет нужды сдаваться.

— Им не победить, — бросил Харкор.

— Они заставят нас кровью заплатить за победу. Они это знают, мы это знаем.

— Это ничего не изменит.

Взгляд Форрикса скользил вдоль длинного и смертельно опасного хребта, походившего на спину огромного ящера. По бокам шла череда округлых выступов, разделенных почти отвесными скатами. В этих местах гребень достигал нескольких сотен метров в ширину, но чем ближе к краю, тем более ненадежными становились камни, грозя в любой момент сорваться в пропасть.

В середине гребень сужался буквально до дюжины метров. По всей его длине пролегала узкая дорога. В древние времена она расходилась на множество троп, которыми погонщики выводили скот на горные склоны, поскольку сам гребень вел в тупик — окруженную высокими отвесными утесами лощину. Когда Пертурабо закончил свою объединительную войну, под его надзором в горе был прорублен туннель длиной почти пять километров, что открыло путь в долину Делепон и дальше в Кардис.

Защиту гребня можно было назвать феноменальной даже до того, как Пертурабо с присущей ему изобретательностью занялся улучшением обороны. Во времена Молота Олимпии появились покатые барбаканы из бесшовного металла, сторожившие оба конца, — с виду они напоминали паланкины на спине ящера. Камень по сторонам от дороги был сточен и разглажен до зеркального блеска, что лишало потенциального противника возможности по нему взобраться, а посередине гребня возникла искусственная расселина глубиной в сто пятьдесят метров. Пересечь ее можно было только по подъемному мосту, ныне уничтоженному защитниками города. Искореженная конструкция нашла последнее пристанище на склоне, в полукилометре от основания башен.

Голг расхаживал из стороны в сторону, а Форрикс переместился к краю утеса, желая находиться как можно дальше от Харкора. По легенде будущего примарха, еще совсем юного, нашли где-то неподалеку отсюда, и там он впервые увидел Лохос. Насколько, должно быть, другим ему тогда предстал город… Ставшая фундаментом гора подверглась страшным истязаниям: некогда плодородная долина Аркандии выгорела дотла, льнувшие к ней деревушки и небольшие поселки еще дымились, а дамбы были разбиты. Где раньше стояла вода, остались лишь пустыри. Весь пейзаж обратился в черные руины, а воздух пропитался омерзительной вонью сгоревших трупов.

Пертурабо стоял в стороне от своих триархов — фигура, будто очерченная нитями дыма, поднимавшегося по всей Олимпии. По местоположению очагов Форрикс узнавал города, но его разумом всецело завладела бойня, и когда он пытался вспомнить их названия, они ускользали от него, как рыба, сорвавшаяся с крючка.

«А ведь когда-то в горных течениях водилась рыба», — неожиданно вспомнил первый капитан. Уже больше века подобные мысли не посещали его голову, и поразительная ясность пришедшего образа — маленькой голубой рыбешки, рассекающей чистую воду, — застала его врасплох.

В настоящее триарха вернул звук голоса Пертурабо.

— Приступай, Торамино, — громко и отчетливо произнес в вокс примарх.

Грянули орудия Стор-Безашк. Тысячи снарядов взметнулись в небеса и по дуге пронеслись над почерневшей Аркандией к стенам Лохоса. Из ослепительных вспышек распустились огненные облака, воздух затянула пелена каменной пыли. И лишь тогда грохот ударов прокатился по долине.

Пушки выстрелили снова, и снова, и снова, осыпая городские стены тоннами взрывчатки.

К Форриксу сзади подошел Харкор. Казалось, первому капитану от него никогда не отделаться.

— Стены хорошо держатся, — бесстрастно констатировал Форрикс, чувствуя необходимость сказать хоть что-то.

— Разумеется. Их же строил наш господин! — воскликнул триарх. — Должен сказать, занятно видеть, как наше мастерство разрушения сталкивается с нашим же мастерством фортификации. Никакая крепость не вечна, но будет интересно узнать, сколько протянет эта.

Форрикс взглянул на Железного Владыку. Примарх не проронил ни слова.

Он смотрел, как бомбардировка терзает его бывший дом. Стены разлетались фонтанами крошева, лавины обломков грохотали по горным склонам. Взрывались оружейные склады внутри бастионов. Триарху редко доводилось видеть подобное, но сейчас он чувствовал внутри лишь пустоту. Вскоре весь город объяло пламя, и только Кефалонский гребень остался нетронутым.

А в лощине собирались гранд-батальоны, которым предстояло его штурмовать.

— Разбирать город вручную — пустая трата людей. Нужно было разбомбить его из космоса.

Форрикс не сразу сообразил, что огласил свою потаенную мысль вслух.

Харкор усмехнулся и положил руку ему на плечо. Первый капитан напрягся в своем доспехе.

— Это демонстрация. Громогласное заявление Железного Владыки — что он возвел, он же может и низвергнуть.

Форрикс бросил на Харкора пристальный взгляд прищуренных глаз.

— Этот урок и тебе неплохо бы усвоить, брат, — заявил триарх.

По сигналу, которого никто из них не услышал, ударная группировка на дальнем конце горной долины пошла на приступ. Боевые кличи легионеров терялись вдалеке, сливаясь в сплошной воодушевленный гул. Солнечные лучи скользнули по полированной броне. А в следующую секунду расцвели первые взрывы.

Форрикс стряхнул руку Харкора и решительно направился к Пертурабо. Первый капитан знал, что не простит себя, если и дальше будет смотреть, ничего не делая, на падение Лохоса. Ему отчаянно требовалось стряхнуть меланхолию в бою.

Что бы ни произошло, день обещал быть долгим, а ночь за ним — и вовсе бесконечной.

Пламя, крики и дым.

Три неизменные величины в уравнении жизни Фортрейдона, чья сумма давала смерть.

Лохос горел. Жители в ужасе разбегались от своих неистовствующих сыновей, ибо Железные Воины убивали всех, кто попадался им на глаза. Люди падали ниц и молили о пощаде, надеясь, что родственные и дружеские узы остановят карающую длань Астартес. Они ошибались. Хоть город и был пристанищем стариков, женщин, детей и генетически ущербных калек, легионеры ни к кому не знали жалости.

Несчастных без разбора сгоняли к стенам и рвали на куски очередями реактивных снарядов. Дома предавали огню вместе с обитателями. Фортрейдон колебался перед каждым выстрелом и испытывал облегчение, когда его цель скрывалась из виду или гибла от руки другого воина. В какой-то момент он вообще прекратил стрелять, позорно дожидаясь, пока Занкатор или Фан закончат работу за него.

Так они вышли на площадь в стороне от богатых предместий внутреннего города. Здесь преобладали небольшие, но крепко сложенные домики. Огню, впрочем, было плевать, что на достаток, что на архитектурные изыски — он пожирал все одинаково жадно.

Космодесантники приблизились к первому зданию.

— Фортрейдон, Келлефон, сжигайте его и давайте дальше, — скомандовал Жальск.

Фортрейдон выбил дверь одним ударом сабатона. Келлефон действовал четко и быстро, все движения были отточены бесконечными тренировками, и неважно, что сейчас он уничтожал не кошмарных ксеносов, а беззащитных горожан. У порога дома он вскинул огнемет, затем чуть приопустил его и заглянул внутрь.

— Шевелитесь! — прикрикнул сержант.

Прикрывавший Генуса сбоку Фортрейдон обвел болтером скромно обставленную комнату. По полу были разбросаны небогатые пожитки. Похоже, обитатели готовились к завтраку, когда началась атака, и они бежали. На глиняной доске так и остались три куска хлеба-псами, мука рассыпалась белым пятном, а на плетеном коврике лицом вниз лежала кукла. Несмотря на все посулы Империума, с его приходом жизнь простых людей не особо-то и улучшилась.

Не увидев никого, Фортрейдон повернулся к собрату.

— Почему ты медлишь?

— Я вырос в похожем месте, — тихо ответил Келлефон.

Горелка на его огнемете злобно шипела. Вдруг он резким движением погасил ее и опустил оружие стволом к полу.

— Нет, — произнес легионер.

— Что? — переспросил Жальск. Его стальной голос потрескивал на вокс-решетке шлема.

— Так нельзя, — сказал Келлефон. — Эти люди нам не враги.

— Делай, что сказано, — мрачно потребовал Жальск. — У нас четкий приказ — убивать всех, не щадить никого. Мы должны преподать урок.

— Не буду. Урок уже получился более чем доходчивым. Пора остановиться. Сейчас.

— Живо!

— Нет, — повторил Келлефон и медленно, чтобы никто не принял его действие за внезапный порыв, вытянул руку в сторону и отбросил огнемет.

Отделение застыло в смятении. Братья молча смотрели друг на друга.

— Он прав. Так нельзя, — раздался голос Бардана.

— И ты туда же? — зарычал Занкатор. Напряженный, как струна, он жаждал хорошего боя, и теперь его инстинкты убийцы наконец почуяли выход. Он отложил болтер и вынул кинжал. Ясерону не нравились легкие смерти.

— Вы что творите? — В голосе Жальска зазвенело нечто, похожее на панику.

— Я согласен с Келлефоном, — сказал Дентрофор и встал рядом с братом.

— Неужели вы думаете, что господин, приговоривший свой родной город к смерти, вас за это по головам погладит? Из-за вас мы все окажемся на плахе! — Жальск попытался вразумить товарищей.

— Лохос никогда не был ему домом, — возразил Келлефон. — Нам всем хотелось так думать, хотя он сам снова и снова говорил, что это не так. Но здесь мой дом. Легион изменился. Это не наш путь. Куда подевалось наше милосердие? Взгляни на Фортрейдона. Неужели ты хочешь, чтобы он закалял в себе железо, думая, что мы — бездушные чудовища? Честь рождает железо! — Легионер поднял руку и обвел ей окрестности. В начале улицы показалась толпа вопящих гражданских, но, увидев Железных Воинов, он припустили прочь. — А где в этом честь?

— Такова воля примарха, и мы обязаны ее исполнить. Его слово — закон для нас. Подчинись или умрешь.

Но болтер сержант так и не поднял.

— Я же слышу, ты колеблешься, Жальск, — сказал Келлефон. — Откуда ты родом? Из Ирекса? А знаешь ли ты, что двадцать восьмой гранд-батальон сделал с Ирексом?

— Это не важно! — рявкнул Занкатор. — Все это не важно! Дело тут не в Олимпии или Императоре. Это вопрос чести. Отвернувшись от своих сыновей, Олимпия опозорила нас и сполна заслужила эту кару. Если не исполнить приговор, что будет с нашей честью? С нашей силой? Мы же станем посмешищем!

— Лучше так, чем превратиться в монстров, — ответил Келлефон. — С каких пор мы уподобились головорезам Кёрза?

— Послушай Занкатора, — едва ли не взмолился Жальск. — Забудем о том, что здесь произошло. Сейчас у нас есть приказ, а после Пертурабо здесь все отстроит. Олимпия будет жить.

— Как ты можешь так говорить, когда за черным дымом трупных костров не видно солнца?

Фортрейдон и Удермайс нерешительно озирались, разрываясь между двумя уже явно враждебно настроенными группами, на которые разваливалось отделение.

— Сомнения естественны, брат, — продолжал взывать к разуму Жальск, — но и только.

— О сомнениях речи уже не идет, — не скрывая удовольствия, сказал Занкатор. — Этот любитель огонька перешел черту. Он предал нашего господина.

«Предал»… Одно слово будто заглушило весь хаос погромов, и даже неспокойный воздух, казалось, замер, услышав его.

— Он такой же изменник, как и жители этого города, — продолжал Ясерон, выступая вперед с ножом наизготовку.

— Что ты делаешь? — спросил Жальск.

— Что должен.

С этими словами Занкатор сорвался с места и врезался в Келлефона, уже вынимавшего из кобуры болт-пистолет.

— Прекратить! — вскрикнул сержант. — Я приказываю!

— Не тебе здесь приказывать. — Дентрофор открыл огонь и сразил Жальска прежде, чем тот успел отреагировать.

Фан выстрелил в ответ, изрешетив нагрудник Месона. Его тело, раздираемое внутри доспеха реактивными болтами, дергалось, как тряпичная кукла, забрызгивая кровью всех вокруг. На самого Андоса ринулся Бардан и выбил болтер у него из рук, одновременно занося для удара боевой нож.

Фан успел увернуться. Раздался скрежет металла по металлу, и клинок оставил длинный шрам на его керамитовой броне.

— Остановитесь! Хватит! — в отчаянии завопил Удермайс, пятясь от сцепившихся братьев.

Он попытался оттащить сначала Бардана, потом Фана, но все как-то неловко, неуверенно, понимая, что вступиться за одну сторону значило обречь другую.

Фортрейдон переводил оружие с одной пары дерущихся Железных Воинов на другую.

Занкатор впечатал Келлефона в стену и принялся бешено колоть его в сочленения брони, стараясь пробить металл и поддоспешник. Огнеметчик же упер ладонь под визор шлема брата, отводя назад его голову. Ситуация сложилась патовая — ни одному не удавалось одолеть другого. Ясерон захрипел от прикладываемых усилий.

Взгляд Фортрейдона метался между противниками. От смрада дыма и крови, что просачивался даже сквозь решетку шлема, у него перехватывало дыхание.

Железные Воины пришли сюда по приказу Пертурабо. Молот Олимпии вновь оправдывал свое имя. Фортрейдон вспомнил время, когда его только призвали в легион. Звон испытательного оборудования, возвещавший, что он достоин… Слезы матери и плач других женщин, чьих сыновей забирали из домов… Взросление без братьев и отца…

Он вспомнил… гордость. Он помнил, как впервые надел силовой доспех и познал честь служить примарху. Помнил, как обрел небывалую силу, как сражался и побеждал тварей из самых темных кошмаров. И это будущее ему подарил Пертурабо.

Внезапная злость толкнула его вперед. Люди вроде Келлефона погубят все это, из-за них человечество останется слабым и расколотым. Фортрейдон поднял болтер и приставил его сбоку к голове Келлефона.

Занкатор разразился жутким хохотом.

— Ты всегда был слаб, Генуе.

Но огнеметчик не сдавался.

— Что с тобой, парень? Разве ты не видишь — это не наш путь!

Фортрейдон сильнее прижал болтер к его шлему.

— Железо внутри, железо снаружи, — сказал он и выстрелил.

Тело с глухим лязганьем рухнуло на землю. Занкатор брезгливо пнул его ногой.

Вардан получил серьезные увечья. Фан лежал мертвым. Удермайс стоял в одиночестве, скованный шоком.

— И не мечтай, что я забуду это, — бросил ему Занкатор.

— Что делать с Варданом? — спросил Фортрейдон.

У него кружилась голова, в ушах стоял гул.

— Оставь. Если выживет, Железный Владыка с ним разберется. — Занкатор убрал клинок в ножны и подобрал свой болтер. — А нам нужно сжечь город.

Глава пятнадцатая:

Железо снаружи

000. М31

Лохос, Олимпия

Пертурабо в последний раз вернулся домой.

Перед ним лежал дворец Лохоса, разгромленный и беззащитный. Площадь покрывали воронки и пересекали трещины, искусно вырезанные мраморные плиты рассыпались в прах. На ступенях, ведущих к уничтоженным воротам, лежали искореженные панели золотых и серебряных барельефов, прежде украшавших створки. Шагая по обугленному арочному проходу, Железный Владыка отбрасывал пластины ударами ног. Сзади доносились отголоски стрельбы.

Часть дворца за вратами пострадала не так заметно. Грязные залы пустовали. Богачи сбежали отсюда — они всегда уходили первыми. С потолков после каждого взрыва снаружи медленно осыпалась пыль, и стекла в изящных окнах потрескались, но по большому счету строение осталось целым и выглядело так, как его запомнил Пертурабо.

Примарх воспроизвел в памяти день, когда его впервые привели сюда — каким чудесным представилось его неопытному взору громадное каменное здание! С того времени Железный Владыка повидал Галактику, и теперь дворец казался ему примитивным, словно хлев для гроксов. Он презирал постройку за напускное величие. Много раз Пертурабо предлагал Даммекосу возвести резиденцию, достойную правителя Лохоса, но тот неизменно отказывался. Такое пренебрежение до сих пор выводило примарха из себя. Впрочем, он никогда не понимал приемного отца.

Посреди главного зала стояли похоронные дроги, поразительно искусно вырезанные из камня по традициям планеты. На них покоился гроб из прекрасного горного хрусталя, частично расплавленного и перестроенного в стекло алмазной прочности. Внутри, на подушках из лучшего бархата, спал вечным сном Даммекос, бывший тиран Лохоса и имперский сатрап Олимпии, а ныне — забальзамированный труп.

Железный Владыка подошел к нему с почтением, хотя редко выказывал уважение приемному отцу на протяжении его долгой жизни. Под огромными сабатонами примарха скрипели кусочки кладки, свалившиеся с потолка — тяжеловесный воин в доспехе растирал их в порошок.

С тишайшим металлическим щелчком он положил руку на крышку гроба. Лицо тирана, обрамленное стволами железных орудий, было желтоватым и осунувшимся от глубокой старости. Даммекос прожил очень много лет, но на это не указывало ничего, кроме ухудшения внешнего облика. В его организме не имелось аугментаций и жутких изменений, характерных для представителей Механикум. Он был просто глубоким стариком и, несмотря на это, оставался гордым патриархом Лохоса.

Пертурабо глубоко вздохнул, чувствуя, как спадает гнев.

Негромкий звук дерзким эхом разлетелся по залу. Грохот разрушений снаружи — от хлопков снарядов до уханья воздуха, вытесненного разрядами энергетического оружия, — почти не проникал сквозь толстые стены дворца. Здесь царила тишина, не сдающаяся просто так ни бомбам, ни порывам ярости. У примарха вполне хватало и того, и другого, но он слишком долго полагался на них. Шум войны притуплял гениальные способности Пертурабо. Безмолвие, пусть и пронизанное приглушенной симфонией истребления, радовало его.

— Отец, — произнес Железный Владыка и закрыл глаза. — Как же до такого дошло?

— Пока он был жив, ты никогда его так не называл. Что изменилось?

Примарх уловил знакомые нотки в хриплом от старости шепоте.

Каллифона.

Пертурабо поднял взгляд. Его названая сестра восседала на троне Лохоса, установленном между статуями богов-близнецов. Времена изменились, и теперь короли-боги стали нелепыми, старомодными. Сгорбленная под тяжестью лет Каллифона выглядела намного дряхлее Даммекоса. Ее облик буквально ошеломил примарха. Лукавая, многогранная и умная девушка, которую Пертурабо едва не полюбил — подобное чувство он испытывал только к Императору — превратилась в омерзительную каргу.

— Сестра, — сорвалось с его губ.

— Значит, теперь я — «сестра», а он — «отец»? Потребовалось восстание, чтобы вытянуть из тебя эти слова. Какая жалость.

Далекие болтерные выстрелы казались хлопками шутих.

— Восстание, — повторил примарх. — Мне не следовало доверять вам управление планетой.

— Я тебя умоляю! — Каллифона судорожно вздыхала между фразами: ее изношенным легким не хватало сил для громкой речи. — По-твоему, в этом виноват отец?

— Он многие годы негласно выступал против меня.

— Он пытался выцарапать себе частичку власти, которую считал своей. Ему не хватало отваги признать, что правил он благодаря тебе.

Пертурабо посмотрел в лицо мертвеца, который пытался стать ему отцом.

— Принимая пост имперского губернатора собственного мира, он руководствовался прагматизмом, — сказал Железный Владыка. — Он был слишком циничен, чтобы искренне поверить в мечты Императора. Я и не ждал от него полной честности.

— Ты знал, чем занимался отец, но не остановил его.

— Зачем? Он не представлял угрозы. Никто, включая его самого, всерьез не относился к идее бунта. Думаю, он просто носил такую маску. Не мог отказаться от роли правителя. — Примарх улыбнулся своим воспоминаниям.

— Его поступки обернулись для нас погибелью, — возразила Каллифона. — Он побуждал в других мысли о возвращении к свободе. И в этом твоя вина.

— А ты? Ты считаешь, что Олимпии нужна свобода? — поинтересовался Пертурабо и, лязгнув броней, на два шага приблизился к сестре.

Из-за тебя мне приходилось так думать. Тебя считали даром богов. Возможно, на самом деле ты был их карой. Ты — бич нашего мира.

— Богов не существует, — разлетелся по пустому залу шепот примарха.

— Ты слишком настойчиво твердишь это, брат.

— Любой человек сам выбирает свою судьбу. — Он указал на Каллифону. — Не бывает полубогов, ткущих гобелены нашей жизни. В понимании древних катериков Терры, все мы грешники и обитаем в аду.

— Презренный нигилизм, брат, — отозвалась старуха. — Впрочем, мне кажется, дело не только в нем. Возможно, ты не прерывал игры отца потому, что сочувствовал ему и хотел сохранить его гордость.

Пертурабо опустил глаза, не зная, права она или нет.

— Теперь он мертв, а его мир разрушен.

— Не переусердствуй со скорбью. У Даммекоса было черное сердце. Он утопил моего брата Геракона в бочке с вином, когда тот попытался свергнуть его. Не могу сказать, что меня это удивило… Тот был опрометчивым глупцом. И все же я бы предпочла для него что-то помягче, вроде изгнания.

— Даммекос утопил его?

— В вине, — подчеркнула Каллифона. — Будучи в крестовом походе, ты не спрашивал себя, что творится здесь?

— А что с Андосом? Он всегда был лучшим из вас.

В глубине души примарх считал, что Андос лучше и его самого. Не в объективном смысле, поскольку Пертурабо превосходил всех людей, но Андос обладал гармоничностью, недоступной для Железного Владыки, и тот завидовал ему.

— Андос отказался от императорской терапии, удалился в свои мастерские и умер девяносто лет назад. Если бы не ты, его считали бы величайшим творцом. Ты затмевал его во всех делах, но он не сетовал на это.

— Мне жаль.

— Почему? Тебя же заботят лишь твои мечты об утопии. Что тебе до настоящих людей? Они преграждают путь к совершенству.

— Недавно я кое-что осознал, — внезапно произнес Пертурабо. Слова сестры подтолкнули его к признанию. — Даммекос и я сходимся в одном: из Империума ничего не выйдет. — Примарх горько усмехнулся. — Тиран обычно называл мои работы — чертежи, трактаты, все, над чем я так яро трудился, — «причудами». Меня это бесило. Честно говоря, бесит до сих пор. Но мне начинает казаться, что он был прав. Вероятно, я унаследовал склонность к составлению грандиозных планов от настоящего отца.

Железный Владыка посмотрел сестре прямо в глаза, хотя ему больно было видеть ее морщинистое лицо.

— Империум — причуда моего отца, — продолжил Пертурабо. — Я старался поверить в нее, поскольку хотел увидеть наяву — так же, как мои великие здания и идеальные общества, которые бы ими пользовались. Но они невозможны. Совершенства не существует. Человечество слишком хаотично, чтобы принять истинный порядок.

Его железная маска раскололась.

Все муки, испытанные примархом, — вечная обособленность; чувство заброшенности, терзавшее всю жизнь; мерзкое понимание того, что он подобен ястребу среди кур и должен постоянно сдерживать себя; отстраненность братьев; невнимание отца — сосредоточились в единственном миге. По щеке Пертурабо скатилась одинокая слеза, и он мгновенно возненавидел ее: не только за то, что показал слабость, но и за то, что хотел оплакать погубленную мечту, но мог оплакивать только самого себя.

Если ты чего-то хочешь, еще не значит, что это появится, — пробормотал он.

Каллифона кивнула.

— Ты слаб. Плохо выкованное железо кажется крепким, но ломается, как сухой тростник. Ты никогда не понимал, что людей нельзя подгонять к идеалу — их нужно вести. Они беспорядочны и более сложны, чем самые трудные твои расчеты. Создав совершенный мир, ты в последний момент понял, что его главный изъян — люди, живущие в нем, и теперь хочешь уничтожить их, чтобы спасти свое творение. Ты отрешенное божество, Бо, повелитель гробниц. Ты не можешь достичь невозможного и поэтому злишься, как ребенок. Ты обрушил на нас этот кошмар, потому что не приемлешь компромиссов.

Возле дворца разорвался тяжелый снаряд. Оконные стекла задрожали.

— Люди не слушают меня, — сказал Пертурабо. — Сами не знают, что для них хорошо.

— Люди не склонятся перед тобой без любви и уважения! Великие тираны правили с благословления своего народа, умелые полагались на страх. Но еще ни один не добился успеха безразличием. Угрюмость стала твоим проклятием. Ты отказался принять любовь подданных. Тебя восславили, как бога, тебе дали армию для покорения звезд, а ты первым же своим указом подверг легион децимации.

Примарх сжал кулак.

— Они подвели.

— Подвели в чем? Не были лучшими? Ты разбрасываешься людьми, чтобы доказать нечто бессмысленное, а потом злишься, что никто не замечает и не восхваляет твоей жертвенности. Целые поколения юношей Олимпии сгинули, пока ты потакал своим капризам, снова и снова восстанавливая численность легиона. Ты правил издалека и не видел пустых школ, страдающих матерей, вдов.

— Мой брат Кёрз поступил хуже, — ответил Пертурабо. — Я пришел все исправить, а не уничтожить, как он. Изменники будут наказаны, но затем я восстановлю Олимпию.

— Ты сравниваешь себя с худшим из братьев, чтобы оправдать свои чудовищные преступления, — произнесла Каллифона. — Послушай себя! Чтобы «все исправить», тебе следовало покончить с рекрутированием и милосердно внять жалобам народа, а не устраивать эту… бойню! Брат, ты перебил пришедших к тебе послов. В тот момент ты проиграл. Потерял все. Когда-то у нас был хороший мир: воинственный и несправедливый, но не лишенный красоты и благородства. Ты уничтожил все это — зачем, брат?

— Теперь у меня есть другие, настоящие братья. Ты мне чужая.

Каллифона заплакала. Слезы оставляли дорожки в пыли, покрывавшей ее лицо.

— И они заботятся о тебе так же, как твоя здешняя семья? — спросила она.

— Даммекосу я всегда был безразличен.

— Конечно, он всего-то принял тебя в свой дом и вырастил как родного сына.

— Обдуманный риск. Тиран использовал меня в собственных целях.

— Он постоянно старался поладить с тобой! — огрызнулась старуха. — Ты не только эгоистичен, но и слеп. Все время думаешь о себе, о своей гениальности и уникальности! — Уже тихим голосом Каллифона добавила: — Ты был небезразличен мне.

— И что с того? — сухо отозвался примарх. — Что хорошего принесла мне привязанность смертных?

— Ты всегда ставил себя выше окружающих.

— Потому что я выше их, — прямо сказал Пертурабо. — Посмотри на меня, сестрица. Я сотворен Императором всего человечества, я — один из двадцати сынов, созданных им для завоевания Галактики. Ты одряхлела, а я по-прежнему молод. Разумеется, я превосхожу тебя.

Каллифона вскинула руку и отвернулась.

— Что произошло с человеком, которого я знала? Юношей, желавшим прекратить войны? Мальчиком, рисовавшим чудесные здания?

— Они никому не нужны, — сказал примарх. — Император дает мне самые неблагодарные задания. Моим бойцам поручают тяжелейшие миссии, бросают их против худших кошмаров. Мы разделены, наши таланты игнорируют, нашу мощь тратят на дробление камня. Отец не обращает на меня внимания. Моих людей не ценят. Наши триумфы не воспевают. Братья насмехаются надо мной, пока мои воины истекают кровью. Всем плевать.

— Неужели? — бросила старуха. — Позволь, брат, я выдвину иную гипотезу, а ты проанализируешь ее своим чудесным умом. Вот моя версия твоей истории: Император всего человечества, прибыв сюда, обнаружил сына, которого высоко оценил. Увидел в тебе несокрушимую волю и непоколебимую решимость. Понял, что ты никогда не сдашься, преодолеешь любую трудность и будешь одинаково достойно сражаться как в славных, так и утомительно затяжных битвах. Разглядев в тебе такие качества, твой отец решил, что ты будешь выполнять трудные поручения. Не потому, что ты безразличен ему, а как раз наоборот — ведь никто, кроме тебя, не справился бы с ними.

— Это не так, — возразил Пертурабо, чувствуя, как сомнение начинает въедаться в него подобно кислоте. — Отец недооценивает меня, как и все остальные.

Каллифона продолжила:

— Я долго считала тебя глупцом за верность Императору. Он ведь в конце концов самый обыкновенный тиран. Надеялась, ты поймешь, что он сотворил с тобой. Император изуродовал тебя, а ты изуродовал наш дом своими войнами. Но, брат, я внимательно следила за твоими кампаниями и однажды уловила тревожную закономерность. Ты всегда выбирал самый сложный и мучительный путь к победе. Ты развиваешь в себе комплекс мученика — словно бы ковыляешь по жизни, показывая встречным кровоточащие запястья, чтобы все видели, как ты ранил себя. Ты мрачно таишься в тенях, но больше всего тебе хочется закричать: «Поглядите на меня!» Ты слишком высокомерен, чтобы завоевывать сердца людей. Ты ждешь, что окружающие заметят тебя в полумраке, покажут туда и воскликнут: «Вот! Вот он, великий Пертурабо! Смотрите, как тяжко он трудится без единой жалобы!» В этот дворец ты пришел не по годам одаренным ребенком. Твои способности оказались настолько грандиозными, что никто не обратил внимания на то, в кого ты превращаешься.

Покачиваясь, старуха поднялась на ноги. Под ее юбками зажужжали суставы экзоскелета.

— Пертурабо, сейчас ты разозлишься, но знай: ты так и не вырос в мужчину.

— Я — нечто гораздо большее, — сказал примарх.

— В этих словах скрыт яд, отравивший твой потенциал. Не Император довел Олимпию до восстания, не он мешал ей развиваться. Виноват ты со своим убогим эгоизмом. Ты, брат мой, так агрессивно изображаешь презрение к любви, что я нисколько не сомневаюсь: ты жаждешь ее превыше всего на свете. Позволь заявить, что ты — самый большой дурак из всех, кого я встречала в жизни.

Железный Владыка с яростным криком ринулся к ней. Схватив старуху за горло, он поднял ее на уровень своих глаз. Каллифона, хватая ртом воздух, вцепилась слабыми руками в запястье примарха.

— Я далеко не дурак, сестра, — возразил он. — Я хотел от жизни большего, надеялся построить лучший мир для всех людей. Оказалось, что вокруг только жестокость. Дворцовые интриги тиранов, завоевательная война среди звезд — всюду одно и то же. Насилие есть константа человеческого существования.

— Не… всегда… — прохрипела она. — Это говорит… насилие… в тебе самом…

— Нет, нет, нет, — успокаивающе ответил Пертурабо. — Я знаю свои недостатки, но гнев не затмевает мне глаза, а проясняет взор. Люди корыстны и склонны к расколу. Невозможно править человечеством как единым целым. Тот, кто думает иначе, — вздорный мечтатель. Мира не бывает. Доброты не бывает. — Удушая сестру одной рукой, другой он отвел волосы с ее лица. — И в столь несовершенной Вселенной не будет и пощады изменникам.

Каллифона пыталась что-то сказать, но уже не могла. Примарх безразлично выдавливал из нее жизнь.

— Ты достаточно задержалась здесь.

Пока Пертурабо сжимал горло сестры, из которого доносились жуткие щелкающие звуки, она неотрывно смотрела ему в глаза. Все отчаяннее царапая руку великана, Каллифона взирала ему прямо в душу. В ее взгляде не было ни страха, ни презрения — только жалость.

Последним легким движением Железный Владыка свернул ей шею. Глаза старухи закатились, показались белки. Больше она его не осуждала.

Секунду Пертурабо смотрел на Каллифону с ненавистью, готовый разорвать ее тело на куски. Но внезапно с его губ сорвался всхлип, и примарх осторожно уложил сестру обратно на трон. Ее голова запрокинулась на сломанной шее, из уголка рта потекла струйка крови. Скрытые под юбками аугментации настойчиво издавали тревожный писк.

Пертурабо отвернулся, преисполненный омерзения к своему поступку.

Его привлекли отблески пляшущих за окнами языков пламени. Примарх методично выбил старинные дымчатые стекла, мешавшие обзору, и приглушенный рокот пальбы превратился в адский рев разорения целого города.

Лохос пылал.

Огонь взметался над каждой крышей. Бомбардировка закончилась, но когда именно, Пертурабо не заметил. Грохот ракет и снарядов сменился криками. История гибели города сплеталась из плача, мольбы о помощи, отдельных выстрелов. Впрочем, сильнее всего на Железного Владыку действовали звуки, которые издавали умирающие здания. Каменная кладка внезапно трескалась от жара; потолочные балки ломались с шумом, похожим на человеческий вздох, поднимая облака золы; черепица раскалывалась с насыщенными музыкальными нотками. Воздух едко смердел горящим деревом и плотью.

Сквозь бреши в куртине дворца примарх наблюдал за обрывочными картинами страданий. По улице пронеслась банда обезумевших жителей, глаза которых сияли белизной на кроваво-алых масках лиц. Бойцы самого Пертурабо продолжали систематическое истребление. Мимо какого-то кузнеца войны вели шеренгу людей, закованных в цепи — новых рабов для армий Железного Владыки. С другой стороны дороги, на тротуаре, завывала женщина, сжимавшая в руках чей-то труп. В окнах дома позади нее сверкало пламя, ее саму и мертвеца покрывал слой бледно-коричневого пепла. Следы от слез на щеках казались аккуратно прорезанными линиями. Из-за оглушительной какофонии примарх не слышал, о чем стонет горожанка. Вскоре к ней медленно подошел штатский с грубо намалеванным на одежде черепом Железных Воинов и отрубил женщине голову мечом.

Других последствий своего решения Пертурабо не видел: просвет в укреплениях, коими он когда-то обложился, был слишком мал. Примарх спросил себя, взволновался бы он сильнее, если бы обзор был обширнее. Безразличие внутри него ответило: «Нет».

Из водостоков горящих строений лились металлические реки — расплавленное золото и свинец. Пламя терзало сухие здания, торопясь пожрать бывший город Пертурабо. Никакие усмирители огня не тушили его. Пожар полностью охватил третий и четвертый округа, над первым и пятым уже вздымались столпы дыма. Второй округ изрыгал ввысь снопы искр, словно по его узким улицам бродили драконы.

Небо за пределами Лохоса пятнала копоть других пылающих королевств. Разоренные города были отмечены дымными колоннами — белыми, коричневыми и черными, вздымавшимися над погребальными кострами, где плоть миллионов убитых обращалась в угли. От оборвавшихся жизней не останется ничего вещественного, кроме горстки костей и праха.

В тот момент нечто сломалось внутри Пертурабо. Забытый, но крайне важный элемент его личности не выдержал нагрузки.

Речь шла не о теле — в его системах примарх разбирался достаточно хорошо — а о той загадочной части его существа, которую некоторые называли душой. Ощущение, посетившее Пертурабо, было реальным, как разрыв связки в ноге. За ним, впрочем, последовало не падение на пол, а резкий прилив эмоций. Он испытывал боль и удивление, но и что-то еще, чего никогда раньше не чувствовал. Или, возможно, чувствовал, но прятал так надежно, что в конце концов забыл о нем. Железный Владыка не сразу отыскал нужное слово…

Ему было стыдно.

Раньше он считал, что ощущает стыд или после редких поражений, или в минуты других мелких неудач. Сейчас Пертурабо понял, что тогда в нем говорила раненая мелочная гордость, за которой следовал только гнев. Нынешнее чувство было другим, всеобъемлющим. Оно захлестнуло примарха, с жуткой ясностью давая осознать опустошение, что он учинил на приютившей его планете. Железному Владыке как будто промыли глаза, затуманившиеся за годы жестоких осад, чтобы он смог увидеть дело своих рук.

Кровь… Пахло целым морем крови.

— Я превратился в Кёрза, — сипло выговорил Пертурабо. — Но если его оправдывает безумие, то что меня? Вспыльчивость?

Он оперся на оконную раму. Под громадным весом примарха она сдвинулась и еще не выбитое стекло треснуло. Пертурабо спрашивал себя, что подумают братья, и понимал, что Каллифона была права: он неизменно оставался в стороне, ждал чествований и злился, не получая их. Ошибочно приняв отсутствие похвал за ненависть к нему, Железный Владыка словно поставил себе целью доказать, что заслуживает их осуждения.

И преуспел.

— Император никогда не простит нам это, — прошептал примарх. — Император никогда не простит нас. Император не сможет простить нас. Никогда.

Он повторял эти фразы снова и снова, как неофит, которому впервые рассказали о тайных девизах легиона.

У Пертурабо появилась новая Несокрушимая литания.

Форрикс нашел его в таком состоянии несколько часов спустя, после заката. Первый капитан вошел через разбитые ворота в сопровождении когорты Доминаторов.

— Мой господин, город наш, — доложил он. — Согласно приказу все годные для службы сервами люди захвачены. В настоящее время мы проверяем, кто из подростков может стать новобранцем легиона. Восемьдесят процентов населения казнено или порабощено. Двадцать девятый гранд-батальон возводит погребальный костер как предупре…

— Хватит, — сипло оборвал его примарх и, отвернув измученное лицо от пляшущих огней погибшего города, взглянул на космодесантника. Щеки Пертурабо влажно блестели. — Довольно.

Увидев слезы на лице повелителя, Форрикс обернулся к Доминаторам:

— Оставьте нас. Сейчас же.

Терминаторы грузно вышли из зала.

— Господин, — произнес легионер, подойдя к примарху.

Даже в громоздком доспехе катафракта он сумел опуститься на одно колено.

— Форрикс, что мы наделали?

Первый капитан никогда прежде не видел повелителя таким. Ни разу за все те годы, что Форрикс провел рядом с Железным Владыкой, тот не выказывал сомнений.

— Мой господин, я выполнил все ваши распоряжения — как всегда, в точности и беспрекословно.

Примарх с разочарованным видом выглянул в окно.

— Я спрашивал не об этом.

Легионер не поднимался с колена, однако Пертурабо больше нечего было ему сказать. Через пять минут напряженного молчания Форрикс встал, отключил динамик вокс-решетки и открыл канал связи с «Железной кровью».

— Немедленно высылайте «Громовой ястреб» по моим координатам. Мы здесь закончили. Олимпия снова наша, и пусть ее жители никогда этого не забывают. Примарх желает вернуться к флоту.

— Смотри, как он горит, — прошептал Железный Владыка. — Я поступил как бесчестный человек: убил названую сестру, разрушил родной мир. Я давал обет Императору, что буду нести его послание людям и возвращать планеты человечества под крыло Терры. Здесь, на Олимпии, я нарушил его эдикты и почти преступил клятву, ведь имперский закон требует в первую очередь решать подобные вопросы дипломатическим путем. Они восстали по моей вине, и как я отреагировал? — Вцепившись в наплечник Форрикса, который смялся в ужасающе могучей хватке, примарх заговорил еще тише: — Я сбился с пути, сын мой. В кого я превратился?

Триарх не знал, что ответить. Его манила та же бездна, в которой тонул Пертурабо. В личности Железного Владыки возникли трещины, которые, возможно, никто другой бы и не заметил, но первый капитан видел их, и они пугали его.

После нескольких мгновений замешательства Форрикс вдруг нашел решение. Он снова включил вокс-решетку:

— Что сделано, то сделано, мой примарх. Нужно уходить — нельзя, чтобы другие увидели вас таким. — Он добавил напора. — Вы потребовали от своих воинов невозможного, но они захватили для вас Олимпию. Без колебаний, именно тем способом, каким вы пожелали. Если теперь бойцы поймут, что вы усомнились, это потрясет их до глубины.

— Неужели ни у кого не было возражений?

Космодесантник замялся.

— Отдельные воины проявили неповиновение, мой господин.

Пертурабо слегка улыбнулся, будто услышал нечто приятное.

— С ними разобрались, — продолжил первый капитан. — Прошу, послушайте меня. Вы должны вернуться к флоту.

Моргнув, примарх опомнился.

— Да, на «Железную кровь», — рассеянно произнес он. — Но сначала разошли новые указания. Грабежи и погромы немедленно прекратить. Выживших, кого еще не захватили, оставить в покое. Пусть отстраивают мир.

— Некоторых легионеров будет не так просто удержать.

— Подчеркни, что приказ от меня, а неподчинение будет караться смертью, — сказал Пертурабо. — Прольем еще немного крови, что с того?

— Будет сделано, мой господин.

— И еще: предложить амнистию тем, кто готов служить в ауксилии. Мы отняли у них уже достаточно свобод.

Вой приближающегося «Громового ястреба» перерос в оглушительный рев. Старинные окна задрожали в каменных рамах, по разрушенному внутреннему дворику заметались ярко-белые лучи прожекторов.

— Идемте, — протянул руку Форрикс.

Примарх благодарно пожал ее, затем отпустил.

— Ты самый верный из моих сынов, — заявил он. — Самый верный.

— Идемте, — повторил триарх.

Вместе они вышли из дворца и поднялись на борт катера. Двигатели «Громового ястреба» снова взревели, но вскоре шум утих в ночи. Тьма вернулась в залы Лохоса, где не осталось ничего, кроме мертвых тел отца и дочери, пыли, тишины и мечтаний сломленного человека.

Глава шестнадцатая:

Отец

849. М30

Гора Телеф, Олимпия

Пертурабо опять карабкался. Вся прошлая жизнь теперь казалась ему обрывочным сновидением. Произведения искусства и научные труды, время, проведенное в Лохосе, завоевание Олимпии — все это вдруг стало несущественным. Ими он лишь занимал себя в долгом, томительном ожидании ответа на свой главный вопрос.

И вот наконец, спустя многие годы, к нему пришел отец.

Забыв про осторожность, Пертурабо торопливо перебирал руками, раздирая кожу об острые камни Телефа. Над его головой сверкали девственные снега, но и они не могли затмить фигуру, что стояла на вершине утеса. Аура ее величия слепила Пертурабо, а он, не сдерживаясь, плакал от такой невероятной красоты. Слезы замерзали на лице, покрывая кожу ледяной коркой, что трескалась при каждом движении щек.

— Отец! — кричал он.

Сияющая фигура ничего не отвечала, молча дожидаясь его у горной вершины. И хотя ее часто скрывали скалистые выступы, Пертурабо всегда точно видел, где искать отца.

Как такое может быть, его не волновало. Он видел своего отца.

Да, именно его. За всю свою жизнь он никогда и ни в чем еще не был так уверен. В тот самый миг, когда небесные огни опустились на Телеф, он понял, что прибыл его истинный создатель. Одни утверждали, что это Черные Судьи пришли за данью, другие — что боги вернулись, дабы вершить судьбу мира, но никакие чужие слова не могли пошатнуть неколебимую уверенность Пертурабо.

Отец.

В тот же день он налегке сбежал из дворца в Лохосе и, угнав орнитоптер, отправился к Телефу. Посадить легкую летающую машину было негде, поэтому он просто разбил ее оземь у подножия необъятной горы и дальше двинулся пешком — через террасированные поля и редкий лес на поросшие колючками луга и, наконец, голый камень. Почти восемь километров пути, но он не останавливался.

Он посмотрел вверх. Звездный вихрь исчез.

Впервые Пертурабо не чувствовал на себе его испытующий взор.

Но и покоя он не ощутил, еще нет. Его сердца трепетали от возбуждения, разум прокручивал сотни возможных исходов будущей встречи, а тревога окрашивала большинство их в мрачные тона. Пертурабо боялся, что отец его не узнает или сочтет недостойным, что он будет жестоким или выяснится, что примарх ошибся и пришелец ему не отец вовсе. Все положительные варианты меркли под тяжестью паранойи, выпестованной годами жизни среди олимпийцев. Он уже давно потерял счет сорванным покушениям и заговорам против себя и подозревал, что чудесное явление может оказаться лишь очередной уловкой.

Его подгоняла жажда определенности. Переполненный неистовой, почти убийственной энергией, он карабкался так быстро, что никакое смертное сердце не выдержало бы такого темпа, и забирался туда, где обычному человеку было бы нечем дышать. Телеф был настолько высоким, что даже у Пертурабо началась горная болезнь, но и на грани беспамятства он продолжал подниматься, гонимый издевательскими насмешками невидимых созданий.

Он выбрался на широкий уступ. За его спиной простиралась вся Олимпия, а меньшие горы сворой подхалимов льнули к величавой громадине Телефа. Не удостоив пейзаж и мимолетного взгляда, Пертурабо бегом ринулся по каменной россыпи, оставляя на ней первые человеческие следы. Впереди вырос заледенелый утес. Не останавливаясь, Пертурабо вскочил на него и полез вверх, руками выбивая ямки в камне. Мороз обжигал его плоть. Пальцы онемели, и он работал ими, словно грубыми железными инструментами, не принадлежащими его телу. Каждый вдох раздирал легкие. Конечности дрожали от всплеска молочной кислоты, с которым не могло справиться даже его удивительное тело.

Перед его глазами плясали разноцветные пятна. Пертурабо тянулся все выше, подтягиваясь на руках и отталкиваясь ногами. Он карабкался слишком быстро и совершенно безрассудно, лишь бы поскорее увидеть отца. Но в очередной раз его пальцы не нашли, за что зацепиться, и он потерял равновесие.

Разразившись последним сбивчивым криком, Пертурабо сорвался, окончательно проиграв битву со стихией.

Но он не упал. Его запястье обхватила рука в латной перчатке, и эта на вид самая обычная человеческая рука — не чета его собственным исполинским лапищам — таила в себе невероятную силу.

Пертурабо поднял глаза и, посмотрев в лицо своему лучезарному спасителю, зарыдал от страха и восторга. Его разум моментально опустел. Сущность, способная сокрушать горы, нависла над ним.

Внезапно свет погас. Пертурабо очутился на твердом льду более чем в девяти километрах над землей — в небесах, где царствует темнота, воздух разрежен, а звезды сияют днями напролет.

Облик человека, прежде сокрытый за аурой величественности, прояснился. Из ослепительного ореола проступили черты, и Пертурабо наконец разглядел гостя. Перед ним стоял мужчина с обликом смертного и мощью бога, на чьем безупречном лице застыла широкая улыбка.

+Сын мой,+ произнес он. Его губы оставались сложены в искренней радостной улыбке, какой Пертурабо никогда не видел на лицах расчетливых олимпийцев. С них не слетало ни слова — и все-таки он говорил: +Я нашел тебя.+

— Я…

Пертурабо повело, он покачнулся. Разум отца давил на него с неимоверной силой. Звездный вихрь, его вечный жгучий страх, казался ничтожным на фоне такой мощи. Пришелец читал его, как открытую книгу, вытягивая на свет самые глубинные мысли. Глядя на мужчину сверху вниз, Пертурабо не выдержал и упал на колени в порыве смирения — качества, прежде ему в себе не знакомого.

— Отец…

Даже преклонившись, Пертурабо был выше дивного странника, но он нисколько не сомневался, что во всем остальном и в подметки тому не годится.

— Я Император Терры и всего человечества, — теперь уже вслух произнес мужчина. Его спокойный голос сулил великие свершения. — А ты Пертурабо.

— Да! Да, это я! — воскликнул примарх. — Ты знаешь меня!

Император положил руку ему на плечо. Воины в золотых доспехах с высокими шлемами, что стояли за спиной повелителя людей, пристально следили за скалолазом.

— Ты тверд и бесстрашен, каким я и хотел тебя видеть, — Император окинул взглядом мир, словно мог с такой высоты разглядеть его в мельчайших деталях. — Ты многого добился. — От наслаждения его улыбка стала еще шире. — Передо мной царствие покоя и порядка, полное величественных замков и удивительных механизмов. Нам столько предстоит обсудить, а тебе — столькому научиться, но я чувствую в тебе жажду знаний. Думаю, впереди у нас много плодотворных ночей.

— Да, — кивнул Пертурабо. — Прошу!

Трепетный восторг едва не лишил его дара речи.

— Согласен ли ты присягнуть мне на верность? Готов ли присоединиться ко мне и посвятить себя служению человеческой расе?

Золотые воины ощутимо напряглись. Их оружие смотрело прямо на Пертурабо.

В иных обстоятельствах подобное оскорбление разожгло бы в нем буйную ярость, но сейчас вся его гордыня, прежде незыблемая, как железо, поплыла и испарилась, оставив лишь кроткую покорность.

— Мне большего и не надо! Я клянусь, что буду верой и правдой служить тебе до скончания веков. Вот мой обет.

Император взирал на него глазами, полными бесконечной мудрости. Но за ней, где-то очень глубоко, затаилась грусть, и больше всего на свете сыну хотелось разогнать ее.

— Тогда поднимись, сын мой.

Печаль исчезла, будто ее вовсе не было, и Пертурабо устыдился того, что посмел приписать такие эмоции столь прекрасному существу.

— Впереди ждет трудный путь, — предостерег Император, — но немногие достойны пройти по нему. У меня есть много работы для тебя — неумолимого, непреклонного, непобедимого. Ты станешь моим Железным Владыкой.

Пертурабо закричал от нескрываемой эйфории. Наконец-то он познал чистое, искреннее, безоговорочное одобрение. Он купался в лучах любви отца к потерянному и вновь обретенному сыну. Впервые в жизни он почувствовал, что нашел свое истинное место.

— Да будет так, — провозгласил Пертурабо.

Примечания

1

Офрис — гора в центральной Греции. В древнегреческой мифологии была базой Крона и титанов во время их войны с олимпийскими богами.

2

Криовулканы — разновидность вулканов, обнаруженная на некоторых небесных телах в условиях низких температур. Вместо лавы извергают воду, соединения метана и т. д. как в жидком, так и в газообразном состоянии.

3

Ламинарный поток (течение) — течение, при котором жидкость или газ перемещается слоями без перемешивания и пульсаций (то есть беспорядочных быстрых изменений скорости и давления).

4

Retiarius (лат.) — «боец с сетью», один из видов гладиаторов.

5

От лат. hastati (букв. «копейщики»), от hasta (гаста — древнеримское метательное копье).

6

Морское хтоническое божество из древнегреческой мифологии, бог бурного моря и чудес. Отец чудовища Сциллы.

7

Praestes — хранитель, защитник, страж (лат.).

8

Чёрная (или чёрная с полосами) древесина.

9

Voluntas Ex Ferro (лат.) — воля из железа.

10

Пластинчатый доспех, составляющий нижнюю часть кирасы.

11

Неслоистый, рыхлый, разнозернистый обломочно-пылевой грунт.

12

Терминатор (астроном.) — линия светораздела, отделяющая освещенную часть небесного тела от неосвещенной.

13

Искаженное «Уильям Йейтс». Уильям Батлер Йейтс (1865–1939) — ирландский поэт и драматург, лауреат Нобелевской премии по литературе 1923 года.

14

Йейтс У. Б. «Второе пришествие».

15

Герменевтика (др. — греч.) — учение о принципах толкования, искусство понимания смыслов.

16

Вальдрмани (Волчья луна) — единственный спутник Фенриcа

17

Канис хеликс («волчья спираль», лат.) — уникальный элемент геносемени Космических Волков.

18

Стая — аналог отделения у Космических Волков.

19

Длинные Клыки — название ветеранов Космических Волков.

20

Трэлл (др. — сканд.) — раб в скандинавском обществе в эпоху викингов.

21

Черногривый волк — самый крупный и опасный подвид фенрисийского волка.

22

Эйнхерии (Einherjar) — в скандинавской мифологии лучшие из воинов, павшие в битве, которые живут в Вальхалле. Здесь: почетная гвардия, приближенные Лемана Русса.

23

Гелиопауза — теоретический рубеж торможения солнечного ветра, условная граница планетной системы.

24

Хускарл (др. — сканд. huskarlar) — представитель особого рода воинства, личной охраны господина.

25

«Клык Моркаи» — специализированный инструмент, используемый волчьими жрецами вместо стандартного нартециума. Моркаи — двуглавый пес смерти в народных сказаниях Фенриса.

26

В скандинавской мифологии Фреки и Гери (Прожорливый и Жадный) — волки-спутники бога Одина.

27

Тенгир — король народа руссов, который обнаружил примарха на Фенрисе и воспитал его.

28

«Анналы Легионес Астартес, Геенна-Проксима» (лат.).

29

Вюрд, вирд (др. — исл. wyrd, weird) — предназначение человека в этой жизни, его жизненная цель высшего порядка, предопределенная ему от рождения. Здесь «вюрдовый» — судьбоносный, колдовской, связанный с варпом.

30

Аннулюс (от annulus, «кольцеобразный», лат.) — концентрические круги церемониальной резьбы на камне или каменных плитах.

31

Пироболт (разрывной болт) — пиротехническое устройство, предназначенное для быстрого и надежного автоматического рассоединения деталей какого-либо механизма.

32

Эскарп (фр. escarpe — откос, скат) — земляное фортификационное сооружение.

33

Стратагема (др. — греч.) — военная хитрость, обман, уловка.

34

Вальгард — комплекс построек на вершине Клыка, в том числе взлетных площадок.

35

Цвайхендер — двуручный меч со специфической двойной гардой, отделяющей особо прочную, незаточенную часть (пяту) клинка от заточенной.

36

Искаженное высказывание Бернарда Шоу: «Мудрыми нас делают не воспоминания о прошлом, а сознание ответственности перед будущим». (Здесь и далее примечания переводчика.)

37

Отсылка к известному изречению Архимеда Сиракузского: «Дайте мне точку опоры, и я переверну Землю».

38

Гримуар (фр. grimoire) — книга, описывающая магические процедуры и заклинания для вызова духов (демонов) или содержащая какие-либо колдовские рецепты.

39

Шекспир У. Юлий Цезарь, акт I, сцена 3.

40

Птеруги — полосы из отвержденной кожи, часть доспехов, неразъемно присоединенная к нижнему краю панциря древнегреческого воина.

41

Искаженное от Дур-Шаррукин — столица Ассирии в последние годы правления Саргона II (VIII век до н. э.).

42

Искаженное от «ахеменидский». Ахемениды — династия царей Древней Персии (705(?) — 330 до н. э.).

43

Ши У (1272–1352) — китайский поэт и отшельник.

44

Ашкали — албаноязычные цыгане Балканского полуострова, исповедуют ислам. Причисляют себя к так называемой египетской ветви цыган.

45

Kine — очевидно, от греч. «относящийся к движению». Ср. «кинетика».

46

Фототропный — «тянущийся к свету» (др. — греч.).

47

Царица Астинь (ивр. Вашти) — первая жена персидского царя Артаксеркса. Эшколь — гроздь (ивр.).

48

«Зажигающий свет» (лат.).

49

Искаженное от Шаарей-Мавет (ивр. Врата Смерти) — в каббалистике пятый отдел Ада.

50

Холат-Сяхыл (Холатчахль) — гора на Северном Урале, где погибла группа И. Дятлова.

51

Беотия — историческая область в Греции.

52

Кадм — герой древнегреческой мифологии, легендарный основатель Фив в Беотии.

53

Тефра (от греч. — пепел) — собирательный термин для отложений материала, выброшенного в воздух вулканом и затем осевшего на землю.

54

Кайлас — священная гора на юге Тибетского нагорья (КНР).

55

Тоннаж — мера грузовместимости корабля.

56

Полимат — человек, добивающийся ощутимых практических результатов по многим направлениям науки и/или искусства.

57

Антикитера — удивительно сложный древний механизм, сочетавший в себе календарь, астрономическое, метеорологическое, образовательное и картографическое устройства. В 1901 г. поднят с античного римского корабля.

58

Аттар (Астар, Аштар) — божество из древнесемитских мифологий.

59

«Триар» — бронированный грузовой транспорт Механикум.

60

Антон Шандор Лавей (1930–1997) — основатель и верховный жрец организации «Церкви Сатаны», автор «Сатанинской библии», видный идеолог оккультизма.

61

Вариации треугольной стрелы в круге являются эмблемами NASA и Роскосмоса.

62

Ба и Шу — древнекитайские царства на территории современной провинции Сычуань.

63

Скиамантия — гадание по теням, вызов теней из загробного мира.

64

Грот нижний прямой парус на грот-мачте парусного судна.

65

Энтоптический — связанный со зрительным восприятием.

66

«Же» (g) — ускорение свободного падения. На Земле составляет 9,8 м/с2.

67

Скорость убегания (вторая космическая скорость) — наименьшая скорость, которую необходимо придать объекту для преодоления притяжения небесного тела и ухода с замкнутой орбиты вокруг него.

68

ПВРД — прямоточный воздушно-реактивный двигатель.

69

«Претор» — тяжелая система залпового огня на шасси бронетранспортера «Красе».

70

СЗУ — самоходная зенитная установка.

71

Теософия — теоретическая часть оккультизма и оккультное движение; в широком смысле слова — мистическое богопознание, созерцание Бога, в свете которого открывается таинственное знание всех вещей.

72

Согласно теории воротного контроля боли (Мельзак, Уолл, 1965 г.), нервные импульсы, вызванные болевым стимулом, управляются в задних рогах спинного мозга.

73

Согласно скандинавской мифологии, бог Один пожертвовал глазом, чтобы испить из источника мудрости великана Мимира.

74

Мандала — сакральное схематическое изображение либо конструкция, используемая в буддийских и индуистских религиозных практиках.

75

Донар — имя скандинавского бога Тора на древневерхненемецком языке. Мировой Змей в различных мифологиях также именуется Ёрмунгандом или Уроборосом.

76

«Как вверху, так и внизу; как внизу, так и вверху» — так называемый Принцип Соответствия, один из Семи Принципов герметической философии.

77

Шекспир У. Гамлет, принц датский, акт III, сцена 1.

78

Гидратор — мягкая емкость для жидкости с приспособлением для питья.

79

Линия Кармана — условная граница между атмосферой планеты и космосом. Для Земли составляет 100 километров над уровнем моря.

80

Посох Асклепия (Эскулапа) — распространенный медицинский символ.

81

Ваальбара, Родина (Родиния) — гипотетические суперконтиненты Земли.

82

Глубокое время — концепция геологического времени, исходящая из чрезвычайно медленного характера протекания геологических процессов и неимоверной древности Земли.

83

Круг безупречности — один из масонских символов.

84

Гемюнд — мысли, память, разум (староангл.).

85

Один из ангельских чинов

86

Измененная латинская пословица Medice, cura te ipsum (Врач, исцели себя сам).

Содержание

Warhammer 40000: Ересь Хоруса

Primarchs

Гай Хейли Пертурабо: Молот Олимпии

Глава первая: Тиран Лохоса

Глава вторая: Дантиох

Глава третья: Время и Железо

Глава четвертая: Диалектика

Глава пятая: Вопрос времени

Глава шестая: Tempora Mortis

Глава седьмая: День Наречения

Глава восьмая: Прочность Железа

Глава девятая: Убийство

Глава десятая: Миграция

Глава одиннадцатая: Стыд

Глава двенадцатая: Восстание

Глава тринадцатая: Олимпия в осаде

Глава четырнадцатая: Падение Лохоса

Глава пятнадцатая: Железо снаружи

Глава шестнадцатая: Отец

Примечания